Реваз Мишвеладзе - Избранное

Ноэ Какабадзе был сгорбленный, худощавый старик с длинным острым носом, который и в солнечную погоду оставался красноватым и влажным. Как человек, страдающий плоскостопием, он ходил широко расставляя ноги, и издали казалось, что их у него не две, а больше.

Неразлучный синеватый плащ так плотно облегал его худые плечи, что Ноэ Какабадзе невозможно было представить без него.

Звезду, украшавшую фронтовую ушанку, он давно уже снял, но пятиконечная отметина все еще выделялась на выгоревшей ткани.

В парке возле театра он увидел толпу людей и пошел по направлению к ней. Услышав взрывы хохота, Ноэ догадался, что над кем-то потешаются, и повернул было назад, но любопытство взяло верх, и он смешался с гудящей толпой.

А на улице разыгрывалась сценка, привычная, можно сказать, обычная для этого города. У сына старьевщика Лери Иосебашвили трое «истязателей» отняли шапку, и теперь он ходил от одного к другому с непокрытой дынеобразной головой, упрашивая вернуть ее.

«Истязателей» — Харлампиа Гогава, Муртаза Цуцкиридзе и Кичиа Учанейшвили — хорошо знал весь город. Ноэ показалось, они были навеселе.

— Верни, Кичиа, шапку, — дрожа от холода, Лери Иосебашвили в изнеможении остановился перед мужчиной лет сорока пяти, который держал в руках папаху из искусственного каракуля и бессмысленно улыбался.

На Кичиа была коричневая кожаная куртка. Широкие черные брови и спущенные к ним жидкие седые волосы прикрывали два шрама на лбу. Он был чуть ниже среднего роста, с толстой шеей и распухшим, словно искусанным осами, желтоватым лицом больного водянкой. Его толстые бесцветные губы время от времени расплывались в улыбке, обнажая редкие черно-желтые зубы.

Владелец папахи тоже был далеко не ребенок. Однако возраст, не говоря уже о разуме, не коснулся его бело-розовых надутых, как кузнечные мехи, щек. Тучность так одолела его, что он даже на спор не завязал бы самостоятельно шнурков на ботинках. Огромный двойной подбородок позволял ему видеть лишь четвертую пуговицу на сорочке, надежно укрывая от него первые три.

— Верни, Кичиа, шапку! — повторил Лери, делая шаг вперед, но Кичиа, взмахнув папахой над головой, бросил ее Муртазу Цуцкиридзе, стоявшему на лесенке у фонтана.

Лери покорно направился к Муртазу.

— Довольно уже, дядя Муртаз, отдай шапку!

— Какой я тебе дядя, Лерико, ты же на три года старше меня! — И, скорчив гримасу, Муртаз завертел шапку на указательном пальце.

— Отдай мою шапку, Муртаз! — в голосе Лери послышались слезы.

— Скажи, у кого ты ее сшил, и отдам, — стал торговаться Муртаз.

— Отдай мою шапку, — бубнил свое Лери.

— Для чего тебе она? — спросил у бедняги кто-то из толпы.

Ноэ не узнал его по голосу, спрашивающий стоял в задних рядах.

— Мне холодно, — объяснил Лери.

— Отдай ему, Муртаз, а то, чего доброго, простудит мозги, и тогда мы пропали, — произнес прислонившийся к столбу Харлампиа Гогава.

— Дай бог тебе такого сына, как я, — благословил его владелец папахи. — Верни шапку, Муртаз!

— Скажи ему, где ты сшил, и он отдаст, — посоветовал Кичиа Учанейшвили.

— Я не крал ее, клянусь Лией, мне дедушка купил.

— А кто это — Лиа? — заинтересовался Муртаз.

— Как будто не знаешь?! — склонив голову набок, стыдливо ухмыльнулся Лери.

— Лерико, ты все еще любишь Лию? — Харлампиа сделал серьезное лицо.

— Да, — вздохнул Лери.

— Несмотря на то что она вышла замуж?

— Скоро она бросит мужа и вернется ко мне, — с глубокой убежденностью отвечал несчастный.

Толпа загоготала.

— Когда бросит, не сказала? — Кичиа давился от смеха.

— Когда рак на горе свистнет. Отдай шапку, Муртаз, а то вот пойду домой, и тогда увидишь… — пригрозил Лери.

Будь у тюленя прямые жесткие волосы, можно было бы подумать, что они с Муртазом Цуцкиридзе братья-близнецы. Рот у него был точь-в-точь как у тюленя и голос удивительно походил на тюлений. Высокий, безбровый, с жестоким выражением бесцветных глаз, он наверняка играл бы только роли гангстеров или предателей родины, если бы был актером.

Лери Иосебашвили с громким плачем бросился было в толпу, но его остановили.

— Ладно, забирай! — сказал Муртаз, протягивая шапку.

— Не дашь, обманываешь, — доведенный до отчаяния Лери кулаком вытирал слезы.

— Не обманываю. Ну, бери, а то рука устала, — уже просил Цуцкиридзе.

Не помня себя от радости, Лери кинулся к нему, и в этот же миг шапка перелетела к Харлампиа.

— Отдай мою шапку! — в отчаянии крикнул Лери.