Александр Семенов - Вольные кони

Мы никогда не загадывали наперед – что будет, не любили затрагивать время, которое еще не пришло. Мне не вышел срок, а у них – уже. И все же настала та ночь, когда бездонное небо опрокинулось на синее окно, просыпав холодные искры звезд, и связались воедино невысказанные мысли, неловко оброненные слова, то, что было в нас так созвучно и так невыразимо. Не оттого ли, что время для моих добрых стариков давно летело вскачь – не успело утро отворить ставни, а вечер уж захлопывает их.

…Я стоял у автобуса, упрямо сжавшего жесткие створки дверей. И пока они не разомкнулись, насквозь пропитался непогодой. Ничто так пагубно не действует на людей, как ожидание в одиночестве. Наконец, нырнул в уютный салон из промозглого омута осеннего утра, и попытался привычно настроиться на светлую волну, которая обычно охватывала меня перед долгожданной поездкой. Без этого бережно хранимого чувства, мне, задавленному житейскими делами, было лучше ее и вовсе не затевать. Тогда-то толкнулось в сердце щемящее ощущение тревоги и потери, будто котенок коснулся мягкой лапой, и тут же выпустил острые коготки. Или занес я с собой осколок зябкого утра?

Автобус тронулся, и от окна, по которому осторожно змеились тонкие струйки дождя, сразу же потянуло холодком. И было странно видеть, как размазываются по лобовому стеклу мутные подтеки: не добегая и до середины, они закручивалась встречным ветром, срывались, как если бы слезы текли не по щекам, а сразу же тянулись к вискам. Начинался один из последних дней изможденной ненастьем осени.

Отогреваясь, я неожиданно подумал, что время для поездки выбрал не самое удачное. В такую промозглую пору хорошо бы уже быть на месте, сидеть на кухне, слушать, как гулко роняют секунды старенькие ходики, будто капли прохудившийся рукомойник. Чувствовать спиной тепло ожившей после долгого безделья печки. Смотреть как тощий дождик за мокрым окном уныло сечет жухлую ботву на огороде, старательно заполняя водицей чьи-то сиротливые следы на усталой земле. И представилось – тяжело, низко плавает придавленное небо над землей, а потому не разобрать, где туман, а где облака, и кажется, что дождь растет из грядок.

Мне было не по себе везти колкую льдинку в груди, и поначалу думалось – появилась она оттого, что кануло вот еще одно благословенное лето, а до следующего так далеко. Так, что и не верится – доберется ли оно когда до нас, одолеет ли тяжкое бремя зимы. Ровно, монотонно гудит мотор, под этот гул, подремывая, легко вспоминается прошлое.

… Я заблудился, чего прежде со мной в этих хоженых-перехоженых лесах не случалось. А вот крутнулся на грибном склоне, перевалил вершинку, скатился в болотистую низину, еле продрался сквозь замшелую чащу осинника да ольхи и очутился в глухом распадке. Куда он вел – неведомо, впору было опять карабкаться на гору, а там взбираться на самую высокую сосну. Осматриваться да прислушиваться – не донесется ли откуда шум тракта. На мгновение стало неуютно, тревожно, как если бы потерялся в глухой тайге. Впрочем, немудрено заплутать в морошный день, когда волглые осенние туманы смешивают небо и землю.

Я наугад шел по длинному пологому склону, заросшему скользкой травой. Редкие взлохмаченные ошалелые от простора сосенки, отбившись от леса, не добегали и до середины его. Серое ватное, без единого просвета небо будто только и дожидалось, пока я выйду на открытое место – выпростало крупный холодный дождь. Я переждал его, добежав до единственного старого раскидистого дерева, плотно прижавшись к стволу. От сухой ароматной коры исходило слабое тепло, успокаивая и отгоняя неясную тревогу. От прикосновения к живому древу всегда становится легче.

Дождь пролился, и я уверенно тронулся в путь – впереди, меж крутых склонов, померещилось мне некое пространство. Но едва отошел от сосны, возник и ленивый, бесшумный поначалу дождь. Словно старался поспеть за мной: я убыстрял шаг – и гуще падали капли. Лес враз зашумел жесткими иглами, бестолково залепетал листвой – позвал к себе. Я нырнул под его надежную крышу, побрел закрайком в намеченном направлении. Но тут напал на семейство рыжиков. Под кустом багульника высунул на дождь округлую рыже-розовую мордочку один гриб, рядом выставил из-под зеленого мха толстый бочок другой. Остановившись, я выцелил глазом еще пяток отборных рыжиков и по-охотничьи покружил в округе. Известное дело – стоит поспешить из леса, как тут же дружно высыпят попрощаться и скользкие маслята, и ядреный груздь, и – радость грибника – тугой царский рыжик. По моим наблюдениям, изредка выпадают немыслимые щедроты и на конец человеческой жизни. А не должно бы так, труднее уходить. Опять же, почему бы нет, если заслужил человек старанием? Наверное, потому я и заблудился, что одолевали меня в этот день странные мысли.