Александр Семенов - Вольные кони

По узкому тротуару медленно брел угрюмый человек в дорогом, небрежно распахнутом плаще. Дмитрию одного мгновения хватило признать в нем соотечественника, обрадоваться нечаянной встрече и, не задумываясь, сделать шаг навстречу. Пребывая в полной уверенности, что где, как не за границей, проявляться широте, радушию и притягательности русской души.

Шаркающей походкой незнакомец неспешно приближался к нему, так замедленно переставляя ноги, будто вязкая паутина времени сползла с моста и раскинула свою прочную сеть по всей улице.

– Здравствуйте. А я уж было решил, что, кроме меня, русских здесь нет, – бодрым голосом произнес Дмитрий, и осекся. Улыбка медленно сползла с его губ – незнакомец, скользнув по нему мимолетным взглядом, прошелестел в ответ сухим равнодушным голосом:

– Русские везде, – и все тем же размеренным шагом прошествовал мимо.

Дмитрию стало зябко, и в следующую минуту он понял отчего. У незнакомца были глаза человека, попрощавшегося с белым светом. Оттененные понизу широкими темными полукружьями, они смотрели на мир холодно, безучастно, казалось, не замечая никого и ничего. Вернее, видели только свое и по-своему. Дмитрий проводил его взглядом и недоуменно пожал плечами – обижаться глупо, удивляться в самый раз. Разные люди встречаются на пути, пора бы уже избавиться от детской веры, что все они испытывают близкие тебе мысли и ощущения. Однако укололо.

«Турка», – вполголоса произнес Дмитрий ему вслед с какой-то давно не испытанной досадой и обидой.

Ноги сами понесли его прочь от неприветливого места. Возмущенные мысли будоражили чувства, заставили его едва ли не бежать по этим тесным путаным улицам, куда глаза глядят. Скорый шаг помогал забыть причину раздражения, но не мог избавить от горечи, что единственно досадное недоразумение, произошедшее с ним в последний день пребывания здесь, и то доставил соотечественник. Представлялось теперь Дмитрию, что совсем отощала его родина на хороших людей. Да и немудрено, после стольких-то лет мытарств и нечеловеческих испытаний. «Всю-то кровушку выпили», – в один далекий вьюжный вечер горестно выдохнула его старенькая бабушка, задумчиво глядя в беснующийся огонь печи. Ему вдруг до слез пронзительно ясно вспомнилось, как она провела по короткому ершику его волос сухой теплой ладонью и добавила: «Помирать скоро, а оставить тебе нечего…». По мальству и незнанию не мог он охватить всю глубину сказанного ею, а когда смог, начал заикаться.

Дмитрий вдруг подумалось, что здесь на чужбине он ни разу не изведал такой мучительной иссушающей тоски по дому, которую часто испытывал в родных краях. И зачем-то именно сейчас, когда он бесцельно шагает по вымощенному гладким камнем тротуару, во всей полноте и откровенности обнажилась ему вся сердечная печаль по той России, которую предки так давно и так хорошо выдумали, ладно изваяли в пространстве и времени, да не сумели удержать. Все, что знал, понимал, помнил он, мысленно слилось в один странный образ. Представлялось ему отсюда, как его поредевший опамятовший народ впопыхах собирает рассыпающиеся обломки. Но большинство лишь лихорадочно поводит руками, растерянно озирая пепелище, с веселым ужасом наблюдая, как из-под пальцев пришлых ваятелей все резче проявляется иной и чуждый лик.

Да и то хорошо, что те немногие нашлись, кто, собравшись с силами, вновь взялись, не уповая на один Божий промысел и Божие милосердие, лепить-крепить, лелеять, в робкой надежде, что выйдет похожее. Видно, и впрямь Россия без страданий была бы не Россией. «Вот и настрадаемся всласть», – будто кто издалека прошептал ему.

Дмитрий вздрогнул, пришел в себя, осмотрелся и обнаружил, что в одиночестве сидит на чугунной скамье под облетевшими платанами. Серая пятнистая глянцевитая кора деревьев была похожа на камуфляжный наряд «снежный барс». Не желая более терзать сердце, стал разглядывать зеленую, испятнанную желтыми листьями траву, яркие вспышки цветочных клумб, окружавших позеленевшей бронзы статую французского генерала, воевавшего еще с русскими гренадерами, приступом взявшими Альпы, высоко взлетающие и тотчас опадающие струи фонтана.

Прохладный ветер долетал с бирюзового озера, срывал со струй серебристые капли, приятно овевал разгоряченное лицо. Стыдно признаться, но так мило, тепло и ласково было ему здесь проживать. Такую долгожданную свободу и отдых получили душа и тело. Да и что тут говорить, устал русский человек от лихолетья, заполнившего все уголки бескрайней страны. И он устал. Но тут же поправил себя: хорошо и мирно было ему здесь лишь потому, что на этих остроконечных вершинах снежно мерцает отсвет далекой родины, созерцаемый каждым любящим и верным сердцем.