Александр Ольшанский - Китовый ус

Мать ахнула, увидев в таком виде сына. Отец от растерянности не мог даже придумать меру воздействия, на верно, счел ее лишней, Женька и так наказан, и, угрожающе сопя носом, отправился за фельдшерицей Нюркой, дочерью Ивана Матвеевича.

Все бы обошлось благополучно, подумаешь, повредил два квадратных дециметра кожи да получил полсотни синяков, но явилась Нюрка, такая же злоязычная, как и папаша. Красивая она, ведьма, посмотрит карющими глазами, поднимет насмешливо брови, и Женьке уже не по себе, сейчас она вгонит в стыд и краску, и потеряет он всякое мужское самолюбие, достоинство и волю. Слишком красива она для Петровки и Потаповки, Изюм все-таки город, думал раньше Женька, и то ей тесноват. Он все время ждал, что уедет она куда-нибудь, любого там в бараний рог скрутит, но на удивление всем, особенно Женьке, осталась Нюрка в Петровке заведывать фельдшерским участком. Наверно, из упрямства…

Протравливала Нюрка перекисью водорода Женькину кожу, та аж шипела, промывала ссадины спиртом, ощупывала синяки ловкими и ласковыми своими пальчиками а потом вдруг выдвинула требование:

— Снимай трусы.

— Не буду их снимать, не хочу.

— Снимай, говорю, может, мне приятнее на нее посмотреть, чем на твое лицо.

— Да ты что, Нюр… — канючил Женька.

— Никакой я тебе не Нюр, а медицинский работник. Снимай, еще раз говорю, не то сейчас же отправлю в Изюм в больницу!

Женька повернулся спиной к своей мучительнице, опустил трусы до колен, та скомандовала, как, бывало, старшина в армии: «Ложись!» и всадила укол с противостолбнячной сывороткой. Жиганула иголкой с лету, как оса, поставила мету йодом и, бросив Женьке, не смевшему от стыда повернуть к ней лицо: «Выздоравливай, пилот!» — ушла.

Он не придал особого значения Нюркиному слову «пилот», но утром, видимо, Иван Матвеевич хорошо за ночь обмозговал происшествие, иначе не пополз бы по Петровке такой слух. Якобы вызвали Нюрку Горуны: разбился наш сокол. Приходит Нюрка, видит: лежит Женька весь в синяках и ссадинах и такое амбре витает над ним «Ты что так налимонился?» — спрашивает Нюрка. «Не пил я сегодня, Нюр, не перегар это, а сажа выходит еще после стола в честь встречи». Они ж, Горуны, пренебрегают передовой технологией, до состояния «экстры» продукт не доводят, довольствуются всего только одной перегонкой без очистки. «Как же это ты так кожу пошматовал?» — спрашивает будто бы Нюрка. Женька и рассказал, мол поскольку он служил в авиации, так вот ему показалось что он не на мотоцикле, а на реактивном самолете. «Штурвал я взял на себя, — якобы рассказывал Женька, — газ до отказа жму, жму, чувствую, полоса вот-вот кончается, а взлета нет!» Наконец взлет получился, но тут же и приземление. И просит он отца: «Ты бы сходил, батько, поискал в районе взлетной полосы мою резину. А то я что-то босой…»

Так он стал на следующий же день Летчиком. По выздоровлению, дней эдак через десять, пошел Женька к Ивану Иванычу. И поскольку тот стыдил его тем, что он, ни мало ни много, опозорил все Военно-Воздушные Силы, причем стыдил долго и крепко, отчего Женьке вначале было действительно стыдно. Но затем, когда пристыживание переросло в какое-то прямо-таки перестыживание, тягуче-сверхпонятное, непрекратимое и несправедливое и несоизмеримое с тяжестью проступка, он вступил в пререкания. Тут уж Иван Иваныч, видя очевидную неперевоспитуемость подчиненного, обещал самому себе, гласно, в присутствии полной людьми конторы крепко подумать, стоит ли после всего этого доверить ему технику, что нужно еще посмотреть, обязательно посмотреть, взвесить все и продумать. После этого Женька, выкрикнут, сгоряча: «Ну и думайте!» — покинул контору и в таком состоянии совсем забыл о проблеме закрепления молодежи на селе. Даже то, что Нюрка оставалась здесь, не остановило его. Ведь никто же иной, а именно она и ее батько Сдобрымутром выставили его на посмешище всем трем сельсоветам, входящим в потаповский колхоз. А Горуны, Горуны что, они всегда были гордыми, казацко-гусарского рода они, горячие и решительные, а в случае чего, — то и наплевать и растереть! Сам Петр Великий целовал прапра-Горуна под Полтавой, а тут… Тут надо только в Харьков!

Вот какой зловредный мужик сидел сейчас у Женьки. И как ничего и не было предлагал ему пропустить по стопочке. Женька от водки наотрез отказался. Не потому, что не хотел пить с ним, в самом деле не пил ничего после того случая, чему Бидаренко по своей привычке не верил. Да и нельзя с ним пить. Это же Сдобрымутром — выпьешь сто граммов, а брехни в Петровку привезет канистру. Поэтому самое большее, на что Женька согласился, было пиво, которое он подливал себе в стакан, и, опустошая тарелку с чебаками, слушал Бидаренко.