Ринат Валиуллин - Безумие [litres]

P.S. Всё чаще мне кажется, что я уже никого не люблю».

Ещё раз увидев мысленно её улыбку, я отправил ей свою скобку.

– Считается ли изменой то, что я променяла один город на другой?

– Считай, что снова вышла замуж.

– До скольки считать?

– Пока не обретёшь счастья, – нашёлся Артур.

– Ты думаешь, это просто?

– Просто, если много не надо.

– А ты счастлив?

– Да, у меня бутылка шампанского в холодильнике.

– А у меня только курица, мексиканская смесь и, наверное, кефир, и то дома, в офисе только кофе-машина. А ты, я вижу, наконец-то научился пить?

– Иногда надо кое-что делать себе назло.

– Например.

– Смотрю по телеку «Давай поженимся», хотя самого давно уже подмывает развестись к чёртовой матери.

Получил в ответ ещё две скобки.

«Видимо, действительно занята или наобщалась».

Эвакуаторы собирали свой урожай, как голодные худые долготелые псы, рыскали у стоянки машин. Я искала место поспокойнее, где можно было бы оставить машину легально. Медленно ехала вдоль припаркованных машин, моргая правым поворотником. Наконец нашла желанную щель и пролезла в неё. Вроде бы плёвое дело – парковка, а тоже приносит кайф, будто нашла 100 рублей на обочине. Сижу, кайфую. Сквозь лобовое стекло вижу бабушку с вязаным свитером цвета дерьма. Та остановила какого-то юношу и начала сотрясать свитером воздух, что-то объясняя кислым запахом рта. Сидя в своей машине, я чувствовала этот запах, мне стало жаль бабусю. Ноги её были обвязаны носками и всунуты в тапочки. На вид ей лет восемьдесят. Все восемьдесят прикрыты белым платочком и старым серым пальто. Молодой человек, уважающий старость, задумался, перезагружая свою систему ценностей. Бабулечка всё топталась в его сознании челюстями. К такой даже без слов проснётся сочувствие. Видимо, она предлагала купить ему свитер, возможно, ей нужны были деньги на лекарство, не исключено, что сама она умела лечить неплохо. Так или иначе гипноз подействовал: парень начал рыться в кошельке и протянул бабке пару крупных купюр, свитер брать не стал, раскланялся и побежал дальше, легко отделавшись. Старуха со свитером пошла лечить мужчин на остановке. Действительно из народных лекарей. От бабушки до старухи один шаг. Неужели я тоже буду когда-нибудь такой же старой, и тогда мне покажется, что от девушки до бабки тоже один шаг. Шпагат, на который я сяду, перешагнув время. «Жили они несчастно и умерли в один день». Сможем ли мы перешагнуть его в ногу, с мужем? Или на ногу ему, времени, которое проходит, наступит любовник. Поставит подножку. И покатится оно к чертям, время это, будет лежать в сторонке, а мы за него охать и ахать. Или я так и буду бродить по лабиринтам его мозгов, карабкаться на скалы его интеллекта, чтобы прийти с своему счастью, ждать, пока наступит оно. Время постоянно доказывает мне, что путь к счастью лежит через мужчину. С какого перепугу? Надежда на это была серой, как и тротуар, – глядела Шила бабке под ноги, которые превращали перспективу в ретроспективу, топча ковролин асфальта…

Я вышла из машины, пикнула сигнализацией и пошла в сторону парка, где мы должны были пересечься с Артуром. Пятница, солнца было много, но его не хватало.

В парке прохладно, он был завален тенями деревьев, однако время брало своё. Природа уже оперилась, деревья распушили зелёные хвосты. Откуда-то дыхнуло черёмухой. Любое похолодание в атмосфере можно было свалить на черёмуху. А в душе, если похолодание в душе, какую черёмуху в этом обвинить? На эту можно было свалить всё по одной простой причине, эта бросалась в глаза своим ажурным дорогим бельём. Видно было издалека – распущенная. У других весна запаздывала, либо отношение к весне стало уже, как к работе, либо, как у многих людей, всё ещё было не до весны. Рядом с дорожкой толстый ствол рябины, по которому можно было добежать до самой её кроны, стелился к земле. Рябина заваливалась, она тянулась к дубу, который стоял в десяти метрах, не шелохнувшись, вкрученный в землю, как саморез. Видимо, не любил. Его нелюбовь можно было свалить на похолодание, то есть на цветение черёмухи. Конечно, она сейчас была куда более привлекательная, нежели рябина, и духи у неё были, что у женщин бальзаковского возраста, сладкие и зовущие. Каштан держал свечку. И не одну, свечей было множество. Он готов был зажечь эти свечи по первому зову природы. К стволу его уже принюхивался большой породистый кобель, а за ним, тявкая, завитая обесцвеченная болонка. Сердце её было заполнено мужчиной, а тело визгливым лаем, казалось, она в нём вот-вот запутается и сдохнет от злости. Её кучерявая шевелюра дрожала от напряжения. В памяти моей всплыла мамина химия, которая была так популярна среди женщин 70-х. Женщинам всегда было свойственно вить гнёзда, но мешал квартирный вопрос. С жильём было туго, хотя бы гнездо на голове.