Геннадий Руденко - Чабанка

— Всё солдат, иди вниз, через десять минут твой автобус будет у рабочей проходной.

— Спасибо вам! Вы буквально спасли меня.

— Иди, я устал.

— Не дай Бог такую иметь работу! Извините, я абсолютно искренне.

— Это точно. Иди, удачи тебе, сержант!

Моя папка лежала на полке над передним сидением. На этом же автобусе я доехал до части. Ведомости комсомольских взносов четвёртой роты Чабанского стройбата, как и я сам, были спасены. Я остался комсомольцем, а следовательно и с надеждой на будущее. Без комсомола будущее представлялось невозможным, без членства в партии невозможным было светлое будущее. В университете стать членом партии было немыслимо. По разнарядке для внеклассовой прослойки — интеллигенции давали два-три места в год на весь факультет. Армия предоставляла возможность стать членом коммунистической партии.

Все студенты в стройбате хотели вступить в партию, чтобы обеспечить себе шанс в будущем. Не кляните нас с высоты дня сегодняшнего, таковы были правила игры в те времена.

Чего греха таить, и я хотел вступить, но для этого надо было на гора выдавать результат.

— Руденко, чего в комсомол давно никого не принимал? — спрашивает меня в начале весны Дихлофос.

— А кого принимать, товарищ лейтенант? Может Зиню или Боцмана? У нас уже и так или зек или комсомолец.

— А норма — два человека в месяц.

— Что за бред? Какая норма?

— Просмотри ещё раз списки.

— Нечего там и смотреть.

— А Савун? — с видом лёгкого превосходства уколол меня замполит.

— Что Савун?

— Ты что не знаешь, что в твоей бригаде есть не комсомолец? Кадры надо знать, Руденко, товарищей своих.

— Савун? Вы уверены? — на уколы Дихлофоса внимания я не обращал.

— Я — да.

— Я и подумать не мог, он же из техникума, кажется.

Я переговорил с Игорем, расписал ему перспективу стать комсомольцем. Он только спросил:

— Ген, тебе это надо?

— Мне — да!

— Ну, тогда давай собрание, буду поступать.

Перед собранием я готовил Савуна, обучал его всем стандартным ответам на стандартные вопросы по темам, типа: ордена комсомола, демократический централизм, решения последнего пленума партии и прочей подобной мути.

На собрании Игорь с блеском отвечал на все вопросы до того момента, пока Балакалов не спросил:

— Игорь, вот ты нормальный человек, музыкант, среднее специальное образование, а почему ты до этого не поступал в комсомол?

— Так я поступал.

— А чего не поступил? — насторожился Балакалов.

— Почему не поступил? Поступил.

— …? Не понял. Тебя исключили?

— Нет.

Здесь уже засосало под ложечкой у меня, появились очень нехорошие предчувствия.

— Так ты что, комсомолец?!!

— Да… М-м-м, наверное. Не знаю.

— То есть, что значит не знаю? А почему тебя нет в списках комсомольцев, где твоя карточка? — смекнул растеряться теперь и Дихлофос.

— А я её потерял, когда в армию ехал, — наивно отвечает Савун.

Со своего обычного места, с подоконника, уже привычно соскочил майор Кривченко и быстро направился вон из ленкомнаты, при этом он бормотал себе под нос так, чтобы все слышали:

— Мудак, у него некомсомольцев исключают из комсомола, а комсомольцев опять принимают! — грохнул дверью.

Красный, как рак, замполит Вилков спросил Савуна?

— Ты что, полный дурак?

— Не до такой степени, как вы… — и после мхатовской паузы, — …думаете, товарищ лейтенант.

Товарищ лейтенант заорал:

— Ты хулиган, Савун?

— Хули кто? — скривившись на одну сторону, переспросил Игорёк.

Ну, что здесь добавить?

С утра по радио только траурная музыка. Узик покрутил настройки большого лапшовеса — радиоприёмника, нарвался на турецкую радиостанцию и, понимая тюркские языки, перевёл — умер очередной Генеральный Секретарь Коммунистической партии Советского Союза, …трижды герой… четырежды почётный… верный ленинец Константин Устинович Черненко.

Когда умер Брежнев, была в народе ещё некоторая растерянность, а теперь привыкли. Споро поставили портрет с траурной ленточкой на входе в роту, скорбно помолчали секунд пятнадцать на плацу. Этим, пожалуй, наш траур и ограничился. Прямо с плаца меня позвал замполит части:

— Руденко, дуй в трибунал, в Одессу.

— Виноват, товарищ майор, но это не я, он сам.

— Что не ты? — растерялся майор.

— Ну Черненко. Константин Устинович. Он сам откинулся.

— Тьху, дурак, дошутишься. Езжай давай. Заседателем будешь.