Кен Фоллетт - Граница вечности

— Я говорю серьезно, — продолжал он. — Сначала я притворялся. Но через некоторое время я осознал, какая ты замечательная женщина. Я хотел жениться на тебе, дело не только в работе. Ты красива, умна и предана своему профессиональному делу — я высоко ценю преданность. Я никогда не встречал таких женщин, как ты. Вернись ко мне, Ребекка. Пожалуйста.

— Нет! — вскричала она.

— Подумай. День, неделю.

— Нет!

Она кричала во весь голос, а он реагировал так, словно она жеманно разыгрывает нежелание.

— Мы поговорим снова, — с улыбкой сказал он.

— Нет! Никогда! Никогда! Никогда! — выкрикнула она и выбежала из комнаты.

Они все, напуганные, стояли в кухне у двери. Бернд спросил:

— Что? Что случилось?

— Он не хочет разводиться, — чуть не рыдая, стала объяснять Ребекка. — Он говорит, что любит меня. Он предлагает начать все сначала. Попробовать еще раз.

— Я задушу его! — взревел Бернд.

Удерживать Бернда не имело смысла. Они услышали, как хлопнула входная дверь.

— Слава богу, он ушел, — с облегчением вздохнула Ребекка.

Бернд обнял ее, и она уткнулась лицом ему в плечо.

— Да, — произнесла Карла дрожащим голосом, — я этого не ожидала.

Вернер разрядил пистолет.

Бабушка Мод проговорила:

— Это еще не конец. Ганс вернется. Сотрудники Штази не допускают мысли, что обычные люди могут сказать им «нет».

— Так оно и есть, — согласился Вернер. — Ребекка, тебе нужно уходить сегодня.

Она высвободилась из объятий Бернда.

— Нет, только не сегодня.

— Сейчас и немедля, — настаивал ее отец. — Ты в страшной опасности.

Бернд сказал:

— Он прав. Ганс может вернуться с подкреплением. Нам нужно сделать сейчас то, что мы наметили на завтрашнее утро.

— Хорошо, — согласилась Ребекка.

Она и Бернд побежали наверх в свою комнату. Бернд надел черный вельветовый костюм с белой рубашкой и черным галстуком, словно на похороны. Ребекка тоже оделась во все черное. Они оба надели легкую спортивную обувь. Из-под кровати Бернд достал смотанную кольцом бельевую веревку, которую купил неделей раньше. Он закинул ее через голову, как сумку, потом надел коричневую кожаную куртку, чтобы веревка не была видна. Ребекка надела темное полупальто поверх черной водолазки и черных брюк.

Их одевание заняло всего несколько минут.

Семья ждала в прихожей. Ребекка обняла и поцеловала их всех. Лили плакала.

— Береги себя, — всхлипнула она.

Бернд и Ребекка надели кожаные перчатки и пошли к двери. Помахав всем еще раз на прощанье, они вышли на улицу.

***

Валли следовал за ними на некотором расстоянии.

Ему хотелось увидеть, как они это сделают. Они никому не раскрывали свой план, даже семье. Как сказала мама, если хочешь сохранить тайну, никому не рассказывай. Она и отец строго придерживались этого правила, из чего Валли сделал вывод, что, вероятно, они руководствуются каким-то таинственным опытом времен войны, которым ни с кем не делятся.

Валли сказал родителям, что будет играть на гитаре в своей комнате. Теперь у него был электрический инструмент. Не услышав никаких звуков, они будут думать, что он упражняется, не включая его.

А он тем временем выскользнул через черный ход.

Ребекка и Бернд шли под руку быстрым шагом, но без излишней торопливости, чтобы не привлекать внимание. Было половина девятого, и утренняя дымка начинала рассеиваться. Валли едва поспевал за двумя фигурами. Бельевая веревка слегка выдавалась под одеждой на плече у Бернда. Они не оглядывались, и Валли, идя за ними, беззвучно ступал в своей мягкой спортивной обуви.

Он разглядел, что они были обуты в такую же обувь, но зачем?

Валли волновался и боялся. Какое поразительное утро! Он чуть не свалился с ног, когда отец выдвинул ящик и достал этот чертов пистолет. Старик собирался застрелить Ганса Гофмана! Может быть, отец вовсе не был таким старым слабоумным болваном.

Валли боялся за свою любимую сестру. Вдруг ее убьют через несколько минут. В то же время он сгорал от нетерпения. Если ей удастся бежать, то и ему тоже.

Валли был полон решимости не оставаться в Восточной Германии. После того как он не подчинился запрету отца и пошел в клуб «Миннезингер», у него больше не возникали неприятности: отец сказал, что уничтожение его гитары и без того достаточно серьезное наказание. И все же он продолжал страдать от двойной тирании Вернера Франка и генерального секретаря Вальтера Ульбрихта и намеревался освободиться от них при первой возможности.