Кен Фоллетт - Граница вечности

— Я больше не могу выносить это, — сказал Джордж Марии на кухне в своей квартире. Он смешивал оливковое масло с красным винным уксусом для салата. — Просиживать штаны в конторе «Фосетт Реншо», в то время как страна катится в тартарары.

— Что ты собираешься делать?

— Я много думал об этом. Хочу вернуться в политику.

Она повернулась к нему, и по выражению ее лица он с удивлением понял, что она не одобряет это.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Конгрессмен от округа, где живет мать, через два года уходит на пенсию. Думаю, я смогу добиться выдвижения своей кандидатуры на это место. Я знаю, что смогу.

— Значит, ты уже разговаривал в тамошнем отделении демократической партии.

Она определенно сердилась на него, но он не имел представления почему.

— Всего лишь предварительные переговоры, — сказал он.

— Ничего не сказав мне.

Джордж удивился. Прошел только один месяц, как у них начался роман. Он что, должен все решать с Марией? Он собирался уже сказать это, но сдержался и выразился мягче:

— Может быть, мне нужно было сначала обсудить с тобой, но мне это не пришло в голову.

Он полил приправой салат и начал встряхивать его.

— Ты же знаешь, я собираюсь идти на очень хорошую работу в госдепартаменте.

— Конечно.

— Думаю, ты знаешь, что я буду стремиться идти до вершины служебной лестницы.

— Уверен, ты своего добьешься.

— Но не с тобой.

— О чем ты говоришь?

— Высшие должностные лица в госдепе должны быть вне политики. Они должны служить демократическим и республиканским конгрессменам с равным усердием. Если будет известно, что я живу с конгрессменом, я никогда не получу повышения. Они скажут: «Марии Саммерс нельзя доверять, она спит с конгрессменом Джейксом». Они будут считать, что я предана тебе, а не им.

Джордж об этом не думал.

— Извини, — сказал он. — Но что мне делать?

— Что значат для тебя наши отношения? — спросила она.

Джордж подумал, что за этими вызывающими словами скрывается просьба.

— Я не знаю, — ответил он. — Еще рановато говорить о женитьбе…

— Рановато? — Она начинала сердиться. — Мне тридцать восемь лет, и ты у меня лишь второй любовник. Ты думаешь, что мне нужна интрижка?

— Я хотел сказать, — сдержанно проговорил он, — что если мы поженимся, у нас будут дети и ты останешься дома и будешь заботиться о них.

От негодования кровь бросилась ей в лицо.

— Ты так считаешь? Ты не только хочешь помешать мне получить повышение, ты рассчитываешь, что я брошу свою карьеру.

— Ну, так обычно поступают женщины, когда выходят замуж.

— Ни черта подобного. Проснись, Джордж. Я понимаю, что твоя мать посвятила себя с шестнадцати лет лишь заботе о тебе, но ты родился в 1936 году. Сейчас семидесятые. Пришел феминизм. Работа перестала быть времяпрепровождением женщины, пока какой-то мужчина не соблаговолит сделать ее домашней рабыней.

Джордж пришел в замешательство. Это была неожиданность. Он говорил о нормальных и разумных вещах, а она исходит гневом.

— Не пойму, какая муха тебя укусила, — сказал он. — Я не испортил тебе карьеру и не превратил тебя в домашнюю рабыню, я не делал тебе предложения выходить за меня.

Она заговорила спокойным голосом:

— Ты дерьмо. Абсолютное дерьмо.

Она вышла из комнаты.

— Постой! — крикнул он.

Он услышал, как хлопнула входная дверь.

— Черт, — сказал он.

В кухне запахло гарью. Стейки подгорели. Он выключил конфорку. Мясо стало черным и несъедобным. Он выбросил его в помойное ведро.

— Черт, — снова сказал он.

Григорий Пешков умирал. Старому воину было восемьдесят семь лет, и сердце его отказывало.

Тане удалось отправить послание его брату. Льву Пешкову было восемьдесят два года, но он сообщил, что прибудет в Москву на частном самолете. Таня сомневалась, получит ли он разрешение посетить СССР, но ему удалось решить этот вопрос. Он прибыл вчера и должен был приехать к Григорию сегодня.

Григорий лежал в кровати в своей квартире бледный и без движения. Малейшее прикосновение к его телу причиняло невыносимую боль, даже постельное белье на ногах вызывало мучительное страдание, поэтому Танина мать, Аня, поставила в кровати две коробки и накрывала их одеялами, чтобы они согревали, не касаясь его.

Хотя он был слаб, Таня все равно чувствовала силу его личности. Даже в состоянии покоя его подбородок воинственно выдавался вперед. Когда он открывал голубые глаза, он устремлял повелительный взгляд, который часто вселял страх в сердца врагов рабочего класса.