Кен Фоллетт - Граница вечности

Обычно после массажа он чувствовал себя хорошо физически и психически. Ребекка наклонилась над ним и поцеловала в губы долгим поцелуем.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Я так счастлива с тобой.

Она часто говорила это, потому что это была правда. И он нуждался в подтверждении этого: она знала, что иногда он удивлялся, как она могла любить калеку.

Ребекка некоторое время стояла и смотрела на него, потом стала снимать одежду. Ему это нравилось, как говорил он, хотя никогда не вызывало эрекцию. Она узнала, что у парализованных мужчин редко бывает психогенная эрекция, та, что вызывается зрительными образами и мыслями. Тем не менее он следил глазами с явным наслаждением, как она расстегнула бюстгальтер, сняла чулки и перешагнула через трусики.

— Ты великолепно смотришься, — проговорил он.

— Я вся твоя.

— Как мне повезло.

Она легла рядом с ним, и они томно ласкали друг друга. Секс с Берндом до и после несчастного случая всегда был с ласковыми поцелуями и нашептыванием нежностей, а не просто соитием. В этом отношении Бернд отличался от ее первого мужа. Ганс следовал установке: поцелуй, раздевание, эрекция, оргазм. Согласно философии Бернда, позволялось все что угодно и в любом порядке.

Через некоторое время она села на него верхом и делала телом такие движения, что он мог целовать ее груди и посасывать соски. Он обожал ее груди с самого начала и сейчас наслаждался ими с такой же страстью, как до несчастного случая; и это возбуждало ее больше, чем что-нибудь еще.

Когда она была готова, она спросила:

— Ты хочешь попробовать?

— Конечно, — ответил он. — Мы должны всегда пробовать.

Она сдвинулась назад, так что оказалась сидящей на его иссохших ногах, и склонилась над его членом. Она принялась стимулировать его рукой, отчего он стал немного больше, и у Бернда появилось то, что называется рефлексной эрекцией. Несколько мгновений член был достаточно тверд, чтобы войти в нее, но затем быстро обмяк.

— Ничего, не обращай внимания, — сказала она.

— Я не обращаю, — отозвался он, но она знала, что это неправда. Ему хотелось, чтобы у него был оргазм. Он также хотел детей.

Она легла рядом с ним, взяла его руки и положила на свое лоно. Он расположил свои пальцы так, как она учила его. Потом она прижала его руку своей рукой и стала ритмично двигать ею. Это, как всегда, сработало, и она испытала восхитительный оргазм.

Потом, лежа рядом с ним, она сказала:

— Спасибо.

— К твоим услугам.

— Не за это.

— Тогда за что?

— За то, что ты пришел со мной. За побег. Я никогда не смогу передать тебе, как я благодарна.

— Хорошо.

В дверь позвонили. Они в недоумении посмотрели друг на друга — они никого не ждали. Бернд сказал:

— Может быть, Хайнц что-нибудь забыл.

Ребекка немного огорчилась. Ее наслаждение было прервано. Она надела халат и с недовольным видом пошла к двери.

На пороге стоял Валли. Он осунулся, и от него пахло пивом. На нем были джинсы, кроссовки и грязная рубашка. В руках он держал одну только гитару.

— Привет, Ребекка, — проговорил он.

От ее недовольства не осталось и следа. Она широко улыбнулась.

— Валли! — воскликнула она. — Вот так сюрприз! Я так рада тебя видеть!

Она отступила назад, и он вошел в прихожую.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— Я пришел к тебе жить, — ответил он.

Самым расистским городом в Америке, вероятно, был Бирмингем в штате Алабама. Джордж Джейкс полетел туда в апреле 1963 года.

Он живо вспомнил, что последний раз, когда он приезжал в Алабаму, его пытались убить.

Бирмингем представлял собой грязный индустриальный город, и с самолета было видно, что он окутан розоватой дымкой загрязнений, похожих на шифоновый шарф на шее старой проститутки.

Джордж почувствовал враждебность, когда проходил через терминал. Он был единственным цветным в костюме. Он помнил, как подверглись нападению он, Мария и участники автобусного рейса свободы всего в ста километрах отсюда: бомбы, баскетбольные биты, железные цепи, а больше всего ему запомнились лица, перекошенные от ненависти и безумия.

Он вышел из аэропорта, нашел стоянку такси и сел в первую машину, стоящую в очереди.

— Вылезай из машины, — огрызнулся водитель.

— Простите, — не понял Джордж.

— Я не вожу проклятущих черномазых.

Джордж вздохнул. Ему не хотелось выходить в знак протеста. Нельзя же такое спускать расистам. Но он в Бирмингеме по делам и не может заниматься ими из тюрьмы. Поэтому он вышел.