Джон Кутзее - Элизабет Костелло

– Принадлежность к нечистым и стыдливость, – неожиданно для себя говорит Джон. – Животные не знают стыдливости.

Он удивляется, слыша собственный голос. А почему нет – вечер идет хорошо.

– Именно, – говорит Вундерлих. – Животные не прячутся во время испражнений и совокупляются на виду у всех. Мы говорим, что они не знают стыдливости, и мы говорим, что этим они отличаются от нас. Но главное отличие в том, что они нечистые. У животных нечистые привычки, поэтому мы исключаем их из нашей среды. Стыдливость делает из нас человеческих существ, стыд быть нечистым. Адам и Ева – основополагающий миф. До этого мы все были просто животными.

Он никогда раньше не слышал Вундерлиха. Ему нравится Вундерлих, нравится его серьезное оксфордское произношение с запинанием. Приятное разнообразие после американской самоуверенности.

– Но все же этот механизм действует иначе, – возражает Оливия Гаррард, элегантная жена президента. – Это слишком абстрактная, слишком уж бесстрастная идея. Животные – существа, с которыми мы не совокупляемся, именно так мы отличаем их от себя. Мы содрогаемся от одной мысли о сексе с ними. Вот уровень их нечистоты – всех животных. Мы не смешиваемся с ними. Мы разделяем чистых и нечистых.

– Но мы их едим. – Это голос Нормы. – Так что мы смешиваемся с ними. Мы их перевариваем. Мы превращаем их плоть в свою, так что этот механизм работает иначе. Есть некоторые животные, которых мы не едим. Вот именно они наверняка и есть нечистые, а не животные вообще.

Она, конечно, права. Но и ошибается: неправильно возвращать разговор к тому, что на столе перед ними, – к еде.

Снова начинает говорить Вундерлих:

– Греки чувствовали: в убийстве животных есть что-то неправильное, но они полагали, что это можно компенсировать ритуализацией. Они приносили жертвы, часть отдавали богам, надеясь таким образом умилостивить их. То же представление заложено и в понятие десятины. Просить богов благословить плоть, которую вы собираетесь съесть, просить их объявить ее чистой.

– Видимо, такова природа богов, – говорит его мать, после чего воцаряется молчание. – Возможно, мы изобрели богов, чтобы возлагать на них вину. Они давали нам разрешение есть мясо. Они давали нам разрешение играть с нечистыми. Это не наша вина – их. Мы всего лишь их дети.

– Вы верите в это? – осторожно спрашивает миссис Гаррард.

– И сказал Господь: «Все движущееся, что живет, будет вам в пищу [44]», – цитирует его мать. – Очень удобно, Сам Господь разрешил.

Снова молчание. Они ждут продолжения от нее. В конечном счете ей заплатили за то, чтобы она их развлекала.

– Норма права, – говорит его мать. – Проблема состоит в том, чтобы определить наше отличие от животных вообще, а не только от так называемых нечистых. Запрет на употребление в пищу некоторых животных – свиней и других – довольно произволен. Это просто сигнал о том, что мы в опасной зоне. На самом деле – на минном поле. Минном поле пищевых запретов. В табу нет никакой логики, как нет никакой логики и в минном поле, да и не должно быть. Никогда не догадаешься, что тебе можно есть или куда тебе поставить ногу, если у тебя на руках нет карты, божественной карты.

– Но это чистая антропология, – возражает Норма со своего места в конце стола. – Это ничего не говорит о поведении сегодня. Современные люди больше не определяют свою диету на основе божественного разрешения. Если мы едим свиней и не едим собак, то только потому, что мы так воспитаны. Вы не согласны, Элизабет? Это просто наши традиции.

«Элизабет». Норма заявляет претензию на близость. Но в какую игру она играет? Не хочет ли завлечь его мать в ловушку?

– Есть еще и отвращение, – говорит его мать. – Мы, может, и избавились от богов, но не от отвращения, которое являет собой разновидность религиозного ужаса.

– Отвращение не всеобще, – возражает Норма. – Французы едят лягушек. Китайцы едят все. В Китае не знают отвращения.

Его мать молчит.

– Значит, возможно, все дело в том, чему тебя научили дома, что тебе говорили родители: это можно есть, а это нельзя.

– Что чистое, а что нет, – бормочет его мать.

– А может быть… – Теперь Норма заходит слишком далеко, она начинает брать разговор на себя в такой степени, которая совершенно неприемлема. – …все это противопоставление чистого и нечистого имеет совершенно иную функцию, а именно, дать возможность некоторым группам негативно самоопределять себя как элиту, как избранных. Мы – люди, которые воздерживаемся от А, В, С и силой воздержания возвышаем себя над остальными: становимся высшей кастой в обществе, например. Как брамины.