Юрий Кувалдин - День писателя

Клоун грянул:

Парийский с Аликом не выдержали, вскочили из-за стола и выстроились в линию рядом с Клоуном, выпятив по-армейски груди. Все дружно грянули припев:

Хоровое пение прервал звонок в дверь, Парийский впустил Полякова и… Воловича с Инной.

— Знаменитая сцена — не ждали! — входя на кухню, громко и в нос, почти что гнусаво, проговорил долговязый Волович. Он всегда говорил таким голосом: высоким и гнусавым. С рождения.

Инна была в модных очках. Лицо ее было сильно накрашено.

Алик помог снять Инне шубу. Поляков выставил на стол три бутылки сухого и водку.

— А пожевать? — огорченно спросил Парийский.

— Закусывать аморально! — сказал Волович.

Поляков бросил на стол три плавленных сырка, сказал:

— Думал-думал и… чтобы не бегать, взял по полной программе!

Когда выпили, в комнате стало как будто светлее.

— Что такое морально, аморально? — проговорил Алик.

В связи с отсутствием места Инна сидела у Воловича на коленях.

— У нас есть страстное желание жить, — задумчиво заговорил Клоун. — Есть желание продолжать жизнь, и есть страх перед уничтожением этой жизни. Моральное, следовательно, заключается в том, что служит сохранению и развитию жизни. Аморальное же уничтожает жизнь или препятствует ей. Короче, моральное — это добро. Аморальное — зло.

— Умно! — усмехнулся Волович и выпил сухое вино, смешанное с водкой.

Клоун несколько смутился от замечания Воловича, но спиртное действовало растормаживающе на психику, и Клоун спокойно продолжил:

— Фактически можно все, что считается добрым в обычной нравственной оценке отношения человека к человеку, свести к материальному и духовному сохранению и развитию человеческой жизни и к стремлению придать ей высшую ценность.

Поляков вскинул удивленный взгляд на Клоуна, как бы поражаясь, что тот может так рассуждать, и выдохнул:

— Хорошо сказал: высшую ценность! Хорошо…

Клоун продолжил развивать мысль:

— И наоборот, все, что в отношениях людей между собой считается плохим, можно свести в итоге к материальному и духовному уничтожению или торможению человеческой жизни, а также к отсутствию стремления придать жизни высшую ценность. Так что добро и зло — стороны одного и того же процесса: жизни. По-истине нравствен человек только тогда, когда он, следуя душе своей, помогает любой жизни, которой он может помочь, и удерживается от того, чтобы причинить живому какой-либо вред. Для него священна жизнь, как таковая…

Парийский некоторое время был мрачен, затем вдруг рассмеялся и сказал:

— Ладно, непротивленец, сбацай нам что-нибудь для поднятия жизненного тонуса. То есть, говоря твоими словами, помоги живой жизни жить!

Инна, порозовевшая от вина и умных разговоров, захлопала в ладоши.

Клоун медленно вышел на середину кухни, вскинул руку, растянул рот в улыбке и объявил:

— Выступает солист ансамбля песни и пляски имени Александрова ЦСКА Иоган Букреев. «Давно мы дома не были».

Инна улыбнулась, а Волович легонько поцеловал ее в щеку. Возвышенным тенором армейского солиста Клоун грянул:

И тут же, не допев куплет, Клоун крикнул:

— Выступает солист ансамбля песни и пляски имени Александрова Иван Букреев. «Дорожная песня».

Голос Клоуна зазвучал на пронзительно верхних нотах, как голос Робертино Лоретти:

И тут же объявление:

— Слова А. Суркова, музыка М. Блантера… Запел:

Клоун закончил, мрачно сел к столу и после некоторой паузы сказал зло, резко:

— За одну эту песню Суркова с Блантером нужно подвесить за одно место!

Алик посопел носом, возразил:

— А как же насчет способствования сохранению жизни?

Все засмеялись, а Клоун махнул рукой:

— За это место, на которое ты намекнул, не подвешивали блан-теров с сурковыми, — сказал Волович. — Это место зажимали во внутренней тюрьме дверями и добивались любого признания! Чего хочешь добивались, ломали людей… Куда там инквизиции! Какие-то станки пыточные, приспособления. А тут ничего не надо: это место защемляют дверью — и готово! Наш директор клуба как-то рассказал. Оказывается, он гэбэшничал в самый разгул… Так-то…