Элизабет Говард - Исход

— А как же Себастьян?

— Она оставляет его мне.

— Да что же это за девчонка! Он мог бы пожить летом в Хаттоне вместе с няней. Что в этом плохого? И ты, конечно же, дорогой, — когда захочешь. — Она обмакнула клубничину в сахар, потом в сливки и поднесла к его губам. Они пили чай в маленьком, освещенном солнцем саду за домом.

— Конечно, тебе придется развестись с ней .

— Да. Она согласна.

— Она возвращается к своей матери?

— Нет. Будет жить в квартире своей кузины — той самой, которая на следующей неделе выходит замуж.

— За сына бедненькой Летти Фейкенем? Неказистого?

— Именно.

— Я не получала от нее вестей с тех пор, как написала ей, когда погиб ее старший сын. Бедная, она была совершенно убита горем. Подумать только, ей пришлось торчать в этом чудовищном доме, с неказистым сыном и мужем, с которым завоешь от тоски, а ведь какая она была эффектная — во всяком случае, в молодости. Но вернемся к тебе, милый Мики. Как ты намерен поступить с деньгами? У нее большие аппетиты? В Нью-Йорке она швырялась деньгами налево и направо.

— Помню. Но все эти горы покупок предназначались для подарков ее близким, и потом, ей же еще не доводилось выбирать одежду вот так — видимо, голова закружилась оттого, что магазинов так много и никаких тебе талонов на одежду. Во всяком случае, — добавил он, — я ей разрешил.

— А что теперь?

— Она не ждет от меня содержания. И попросила очень мало.

— У нее, наверное, уже кто-нибудь есть.

— Нет, вряд ли. Она говорит, что нет, и я ей верю. Не суди ее слишком строго, мама. Хотя бы ради Себастьяна.

— Ты совершенно прав. Не буду. Сердце у тебя гораздо добрее моего. А во мне просыпается тигрица.

Этим она рассмешила его.

— Ну, дорогой мой, — сказала она, когда он собрался уходить, — посмотрим лучше на светлую сторону. У тебя очаровательный сын, мой внук. Мне кажется, труднее всего мне пришлось бы, если бы оказалось, что у тебя не будет детей. Так что я счастливая женщина. И бабушка.

— Какого рода новости?

— Полагаю, как большинство новостей: все зависит от того, с какой стороны на них посмотреть.

— Каково тебе сейчас? — спросила она, когда он все ей рассказал.

— Даже не знаю. В каком-то смысле это облегчение. И конечно, ощущение провала.

Они ужинали у Ровены и засиделись в столовой. Окна были открыты, но не чувствовалось ни ветерка; язычки свечей на столе горели ровно и прямо. Между ними стоял сливочник и белые розы с чуть заметным розоватым оттенком, пышно распустившиеся перед тем, как увянуть. Горничную, которая подала кофе, отпустили отдыхать до утра. Ровена подалась к нему, и он увидел, как ее грудь очаровательно дрогнула в низком вырезе платья.

— Мне так жаль, милый Мики. Тебе, наверное, сейчас очень тяжело. Как и ей.

— Да. Наверное, — на самом деле он не задумывался о чувствах Луизы: она уходила, и он не ощущал потребности размышлять о том, чем вызван ее уход.

— А как же ребенок?

— Она оставляет его мне. Мама намерена забрать его в Хаттон на лето.

— А-а.

— Хорошо, что я тебе сказал.

— Расскажи мне все, что захочешь.

Так он и сделал. Рассказал, как Луиза огорошила его тем утром, как он уехал к себе в мастерскую, но обнаружил, что работать не в состоянии, как позвонил матери, как сочувственно она отнеслась к нему и как он обрадовался, когда позвонил ей, Ровене, и узнал, что этим вечером она свободна.

— Это явный шок. То есть даже когда ожидаешь чего-то в этом роде, когда ожидания сбываются, это становится шоком, — сказала она.

Пока он рассказывал, она вставала из-за стола, но лишь один раз, чтобы принести и налить им обоим бренди.

— Когда она уходит?

— Завтра, — ответил он. — Я тут подумал… хорошо бы переждать здесь эту ужасную ночь. Мне кажется, я не выдержу.

Ее лицо осветилось.

— Милый Мики! Вовсе незачем было ходить вокруг да около. Тебе здесь очень-очень рады.

Если бы еще два года назад ему сказали, что самым легким в его жизни окажется работа, а все остальное, помимо ее, предельно осложнится, он бы ни за что не поверил.

Кончилась напряженная неделя; с трудом, как обычно, он добрался от пристани у Тауэрского моста до Тафнелл-парка. Духота чередовалась с грозами, и на работе он обливался потом, чем бы ни приходилось заниматься. Берни говорила, что ей осточертело стирать его рубашки, поэтому он следил за ними сам. Беда в том, думал он, что всякий раз, стоило ему уступить ей хоть в чем-нибудь, она опять находила к чему придраться. У него возникло неуютное чувство, будто бы она теряет к нему всякое уважение — впрочем, в постели он по-прежнему ее устраивал. Эти моменты стали — а может, и всегда были — лучшими в их жизни: в ее требовательности не чувствовалось озлобленности, а иногда проскальзывала даже нежность. Однако он начал замечать — или убеждаться, — что эти ночи не проходят бесследно. Ей все было мало, а если он говорил, что устал, то этим лишь подстрекал ее вновь вызывать в нем возбуждение. В этом деле она знала толк чертовски хорошо. Но теперь он зачастую просыпался уже усталым, и если не успевал удрать из постели, она, пробудившись, требовала еще разок. Из-за этого он иногда опаздывал на работу и еще чаще оставался без завтрака. Приходилось признать, что никакой домовитости в ней и в помине нет. Ванную она содержала в чистоте, хоть и захламляла своей косметикой, но в остальном в квартире царил беспорядок. Готовить она терпеть не могла, хотя в Аризоне похвалялась всевозможными американскими блюдами, которые умела стряпать. А здесь оправдывалась тем, что готовить их не из чего. Хозяйка из нее получилась настолько никудышная, что по утрам в субботу ему приходилось самому ходить по магазинам.