Лора Докрилл - Широкая кость

– Да что с тобой сегодня? – отваживается Дав. Смелая какая. Я думала о том же, но у меня хватает ума не спрашивать.

– Со мной? – говорит мама. – Что со мной? А я скажу тебе что. Твой глупый папаша, абсолютно ни на что не годный идиот, который всю жизнь живет как студент, не может разобраться в себе и только потому, что он старше, воображает, что может относиться ко мне высокомерно и принуждать к унизительным компромиссам. До него ничего не доходит. Понимаете, абсолютно ничего. – Она повышает голос. – Просто эгоист и паразит, – рявкает она. – А тут еще вы три часа копаетесь в чулане, вместо того чтобы взять и разом все выбросить!

– Мы не хотим выбрасывать съедобное и то, что может понадобиться папе.

– О, папе это нужно, – ощеривается мама. – Ему нужно ВСЕ! – Она швыряет на стол полотенце. – Но папа здесь не живет, а я, МАМА, прошу все выбросить, абсолютно все. Вы только и делаете, что сюсюкаете с ним. Почему никто не слушает меня? Это МОЙ дом, и я хочу, чтобы этого шкафа вместе с его содержимым здесь не было! Хочу начать новую жизнь без этой кучи мерзкого гниющего мусора. Даже ризотто не могу приготовить без того, чтобы вся эта дрянь не свалилась мне на ногу. Посмотрите на мою ногу.

Так вот из-за чего сыр-бор. Теперь понятно. На большом пальце маминой ноги красуется ярко-фиолетовый синяк. Сковородка сгорела, в ней остатки подгоревшего лука, старшего кузена зеленого лука (почему, интересно, американцы называют зеленый лук «скорода»? Только голову морочат. Все равно что называть баклажаны «синенькими», а кориандр – «силантро». Баклажаны – всегда и пожалуйста. Синенькие? Синий овощ? Нет, спасибо.).

– Блюбель, пожалуйста, не начинай. Набил шкаф как полный болван. И никогда его здесь нет, чтобы хоть за что-то ответить!

– Конечно, потому что ты его выгнала.

– Это он тебе сказал? Ладно, я не намерена это обсуждать. Вы можете хотя бы помочь мне прибраться? И ты так и не выполнила наш уговор.

Ну почему теперь все шишки на меня?

– Мама, я тоже пользуюсь этим шкафом, не только папа. – Я чувствую, что моя грудная клетка напрягается. И сжимается. Дыхание становится коротким и резким.

– Ты обещала записаться в спортзал и так и не записалась. Ты сказала, что запишешься. Ты обещала.

– Мама, не в этом дело… – Ребра болят. Говорить трудно.

– Слышать ничего не хочу. Ты хоть понимаешь, чего мне это стоило – разрешить тебе бросить школу, поверить в тебя, в то, что ты сделала верный выбор – не получать оценок, как все в твоем возрасте. Результаты экзаменов уже вот-вот прибудут, а тебе хоть бы хны. Это ненормально. Для некоторых детей эти результаты способны изменить будущее, определить всю жизнь, а ты в ус не дуешь! Десять лет обучения, и для чего? Пшик!

– Не пшик, – говорю я. – Мозги у меня не дырявые. Я не забыла то, чему научилась, мам, я вообще-то умная, только по-своему.

– А я и не говорю, что ты не умная. Даже не намекнула, но представь себе, что в будущем ты разочаруешься и скажешь: мама, зачем ты разрешила мне бросить школу? Мне ведь было всего шестнадцать. Представляешь, какой виноватой я буду себя чувствовать, если ты не сможешь стать тем, кем хочешь быть, потому что у тебя нет аттестата? И мне придется жить с этим. Не тебе. А ты, вероятно, даже не вспомнишь.

– Вспомню. Я буду все помнить. Это мое решение, мама.

– Не будешь ты помнить. Не сомневайся, Блюбель, я была на твоем месте. Прошла через это. Думала, что жизнь предоставит мне огромный кредит и все будет прекрасно. Но ты забудешь. Я не помню, какие решения принимала в шестнадцать, потому что мне было шестнадцать! Я знала одно: моя мама твердила, что я никогда не стану актрисой, никогда не выйду на сцену – и права оказалась она, а не я.

Это из-за того, что она забеременела мной.

– У меня ничего не вышло. Я не сдала экзамены, потому что была слишком увлечена сценой. И осталась ни с чем. И мне пришлось за это по-своему заплатить. А теперь я позволяю это тебе. Позволяю делать то, что ты хочешь, но на определенных условиях.

– Знаю, мама, я уже сказала, что благодарна, сказала, ведь правда? Сказала, что благодарна. – Я начинаю задыхаться.

– И одно из условий уговора, кроме того, что ты ведешь дневник…

– Я веду, веду – спроси Дав… ведь я веду, правда, Дав?

Я психую, Дав психует, мы все психуем. Буча на пустом месте. Мама, не иначе, спятила. Где этот чертов ингалятор?

– Кроме дурацкого дневника – это легко, кто угодно может вести дневник, – ты должна была пойти в спортзал.