Инна Хаимова - На полпути к себе...

— Да где ты людей нашла? — перебил ее Иван. Он схватил со стола тарелки и с ожесточением бросил их в мойку. — В твоей редакции дурацкой, где одни неудачницы собрались и завистницы? Все до одной они завистницы — вроде твоей бывшей подруги. Как ее… Валя? Завидуют, что я твой муж! Усекла? Или же ты людей нашла среди тех, кого описываешь? Может, где-то еще людей видела? Сомневаюсь. Я, например, кроме своей мамочки, что-то никого не упомню. Мамулечка умная была. Не раз она мне говорила: в люди выбиваются только истребители. Так она называла тех, кто своих конкурентов истреблял, а из них — кто выше поднимался.

«Нет, милый, — думала Юна, глядя на дорогу, бегущую навстречу. — Людей я встретила! Обыкновенных и вовсе не… истребителей. Просто добрых, хороших людей. Жаль, что так поздно я стала понимать, что есть они, и немало их…»

Она словно спорила с мужем, сидящим рядом с ней. Иван опять стал настраивать приемник. Радиоволна все время куда-то уплывала, и голос певца слышался откуда-то издалека.

— Они бы, эти люди, тебе рассказали, к чему приводит желание первенствовать, подавляя других. Это ведь фашисты истребляли ради собственного господства. Меня вот тоже… чуть не истребили…

И опять пришли ей на память Фрося, Василий, имя которого стало для Юны не только отчеством, но и символом отечества, ее защитившим.

В тот поздний вечер она уже дошла до крика, пытаясь убедить Ивана:

— Не редакция дурацкая! Я сама виновата. Годы ходила на работу как на каторгу! Людей сторонилась! Хорошо, хоть теперь наконец с Валентиной помирилась!

— Значит, опять между вами дружба разыгралась? А мне и словечка об этом не промолвила. Подожди, она козу тебе заделает! Прибежишь жаловаться…

— Да говори ты человеческим языком! Надоел твой жаргон!

— Ко мне, говорю, прибежишь жаловаться! — продолжал Иван, перекрикивая ее. — Кому ты нужна? Никому! Может, разве мне только еще чуть-чуть… Чтобы можно было именем твоим спекулировать, — с издевкой закончил он и ехидно засмеялся.

— Зато ты мне совсем не нужен! — в запале вырвалось тогда у Юны.

Получилось неожиданно для нее самой. И тут она испугалась, что Иван вдруг оскорбится и уйдет, бросит ее… Кому тогда она действительно будет нужна? Как-никак ей уже тридцать девять, а не семнадцать, когда начинала с Лаврушечкой работать. И кто ей еще сможет такую, как она имеет, жизнь «построить»?

— Черт знает, до чего скоро договоримся, — Юна пошла на попятную, стараясь загладить неприятный осадок, который мог возникнуть от ее слов у Ивана. — Ладно. Не хочешь идти со мной на юбилей — не надо. Но зачем оскорблять людей, которых ты не видел, не знаешь? И грубить мне необязательно. Раньше ты таким не был…

— Не был — потому что терпел. Твою блажь терпел. Больше — не могу. Из-за этого… — Иван умолк и отвернулся от Юны. Она поняла, что спазмы сдавили ему горло. Но Иван справился с собой и закончил: — Я негодяй! К мамуле не выбрал времени приехать! А теперь невестушка зато на ее машинке кататься будет! Нет, никто мне теперь не нужен, никто!

Черты его лица исказились, будто он что-то в себе сдерживал, и Юне даже показалось, что еще немного — и он просто расплачется. Ей стало не по себе.

Минутой раньше она готова была завестись и высказать мужу все, что она думала о нем и об его «мамулечке». Но необъяснимое женское чутье подсказало ей, что все эти годы Иван чувствовал себя ребенком, сыном и вдруг осиротел — и ему пришлось в одночасье повзрослеть. Неожиданно от этого прозрения Юна осознала себя сильной, необходимой ему. Сейчас именно тот момент, когда она может заставить его уверовать в ее незаменимость.

И Юна обняла мужа, прижала его голову к груди и начала гладить, уговаривая, как маленького больного ребенка:

— Ванечка, миленький, успокойся. Все образуется. Все уляжется.

Что образуется, что уляжется — она и сама не знала.

Ее убаюкивание успокаивало, усыпляло. На какое-то мгновение он затих и даже прижался к ней. Лицо стало разглаживаться, в нем исчезла напряженность. Но вдруг оно опять исказилось болью. Иван отпрянул от Юны. Губы его сжались точь-в-точь, как некогда недовольно их поджимала Мария Дмитриевна, и Юна ощутила, что ему неловко за свою минутную слабость, стыдно, что он позволил жене успокаивать себя.

— В общем, как хочешь, — равнодушным тоном произнес Иван. — Если ты настаиваешь — могу и пойти. А сейчас давай спать. Мне завтра рано вставать. Я лягу в гостиной.

Он молча повернулся и пошел в большую комнату.