Инна Хаимова - На полпути к себе...

И что же! Теперь, когда Сашу поносили, ей на какое-то время становилось полегче, будто она свою беду перекладывала на их плечи, не ощущая, что тем самым предает Корнеева.

Но почему сотрудницы считали его тунеядцем и альфонсом? Да потому, что Юна сама так называла его в момент остервенелости, когда ей не хотелось жить, когда она знала, что он у Нади. О том, что он работает, худо-бедно зарабатывает и делится с ней, она в такие минуты забывала: тунеядец — и все!

Когда же она улыбалась, все у нее спорилось, всем становилось понятно, что Саша опять появился на горизонте. И Юна уже не считала, что мужчина должен трудиться в поте лица своего, особенно такой талантливый человек, как Корнеев.

«Таким необходимо заниматься творчеством», — думала она. И готова была все силы свои отдать работе, лишь бы только он был при ней и писал свои сочинения, лишь бы он не задумывался о заработке.

«Согласна даже уборщицей в метро подрабатывать или еще как-нибудь», — решала она про себя.

И хлопотала о работе по совместительству, но тут Корнеев внезапно исчезал из ее поля зрения на неделю, и все ее устремления летели к черту.

Почему она никогда не звонила Наде? Ведь знала номер ее телефона, ведь могла убедиться в обмане Корнеева! Боялась правды. В течение всех лет она — через самообман — давала ему возможность возвратиться к ней.

После нескольких лет такой странной и суматошной жизни — то Корнеев дома, муж, то исчезает на неделю — Юну постигло несчастье. Болезнь, первый приступ был еще при жизни Фроси, проявилась снова. В один из вечеров, когда Корнеев отсутствовал очередной раз, Юна почувствовала сильную боль в пояснице. У нее даже в глазах потемнело. Пришлось вызвать «скорую», и в больницу ее отвезла «мамашка».

Уже на следующий день Юне виделось, что ее отделяла широкая полоса от прежней жизни — та вдруг сделалась чужой, нереальной. Казалось, не существовало ни квартиры в коммуналке, ни редакции. Даже образ Евгении Петровны, с которой была связана почти вся жизнь Юны, потускнел. И Корнеев ушел в тень. Теперь о нем напоминала только жалость к себе: вот лежит тут одинокая и заброшенная.

Но ранним утром следующего дня в больницу приехала взволнованная и растерянная Рождественская. Она все выспрашивала у гардеробщицы, как здоровье ее «девочки», которую вчера привезли на «скорой».

Однако нужна была Юне не Рождественская, а он, Корнеев. Порой ей начинало казаться, что в будущем она сможет обойтись без него, что, как только выйдет из больницы, она порвет с ним. И еще она думала о своей маме, о Фросе. Нигде так, как в больнице, не выверяются многие человеческие качества, понятия о добре, милосердии и сочувствии. А именно этими качествами обладала Фрося.

Через несколько дней приступ у Юны прошел. Но по лицам врачей она видела, что дело обстоит гораздо сложнее. Ее назначили на консультацию к профессору. За час до этого Юна сказала лечащему врачу, что, если у ее обнаружат рак, она покончит с собой.

— Я знаю, что больным этот диагноз не называют, — произнесла она. — Но мы живем в век всеобщей грамотности, и обозначение ЦР знают почти все. Зачем мучиться самому и мучить других? От рака еще никто не спасся…

После консультации Юна позвонила Рождественской и сообщила, что, возможно, ей будут делать операцию и просили приехать кого-нибудь из родственников. Но это решится после результатов биопсии, дня через два…

— У меня никого, кроме вас, нет, — едва ворочая языком, говорила Юна Евгении Петровне.

— Девочка, родная, — услышала она в ответ ласковый голос Рождественской. — Не думай ни о чем плохом. Мы с дядей Володей — твои родственники.

О Корнееве она не сказала ни слова — он для Евгении Петровны вообще не существовал.

После разговора с Рождественской Юна обманом заставила молоденькую сестру посмотреть запись профессора в истории болезни. Там она увидела слова: «Болезненный отек справа».

«Отек — это та же опухоль», — пронеслось в голове у Юны. И вдруг она почувствовала, что очень хочет жить. Что мужество, которым еще недавно бравировала, куда-то уходит. Она поняла, что ничего лучше жизни нет и что за нее надо бороться не меньше, чем за любовь.

— Ребкова, — позвала Юну нянечка. — К тебе пришли. Спустись вниз…

В холле для посетителей стояли тетя Женя и… Серафим. От неожиданности Юна чуть не ахнула. За недолгий промежуток времени, что прошел после разговора с Юной, Рождественская нашла Серафима. Она боялась, что будет волноваться и не сможет обстоятельно поговорить с врачом.