Инна Хаимова - На полпути к себе...

В редакции своей газеты Юсупов занимал небольшой пост, но ему тем не менее выделили отдельный кабинет, чтобы было где принимать десятки посетителей, которые постоянно приходили к нему.

Когда Юна впервые увидела Владимира Александровича, ее поразило несоответствие его облика с тем, что он — журналист. Нет, журналисты, которых она знала (тот же Симка!), были совсем не такими. Владимир Александрович напоминал скорей завхоза из какого-нибудь захудалого учреждения, чем журналиста. Но впечатление от внешности Юсупова было обманчивым. За простотой облика крылась немалая эрудиция. То и дело двери кабинета Юсупова открывались и заглядывал кто-нибудь, чтобы задать Владимиру Александровичу самый неожиданный вопрос. И на любой из этих вопросов следовал неожиданный ответ. Со своей эрудицией Юсупов был в редакции своеобразной достопримечательностью — порой ему задавали вопросы только для того, чтобы удивить и увидеть реакцию какого-нибудь знакомца, случайно забредшего в редакцию: а у вас вот таких феноменов нет!

Стол Владимира Александровича стоял у окна. Заоконный свет падал слева на крупную голову Владимира Александровича, рельефно очерчивая его губы, подбородок с ямочкой посередине, резкие морщины над переносицей и в уголках глаз. Еще свет выхватывал из полумглы десятка два репродукций, прикнопленных к бледно-зеленой стене. Эти репродукции Юсупов аккуратно вырезал из «Огонька».

Юна совсем не понимала живописи, и длинные разговоры с Владимиром Александровичем о художниках и картинах были, может быть, той радостью, ради которой Юна и приходила в кабинетик Юсупова. Но не единственной радостью. Куда важнее было для нее просто смотреть на простодушное лицо Юсупова, осознавая, что он, выходец из деревни, сам сделал свою судьбу! Что это значит? А то, что и она, Юна, при старании, усидчивости, целеустремленности может добиться того же!

Она никогда не задумывалась: почему Юсупов столько сил и времени тратит на нее? Да и зачем, казалось ей, задумываться: разве к ней одной с такой теплотой и нежностью относится Владимир Александрович, разве, кроме нее, не бывает в его кабинете десятков других людей? Она, собственно, и не считала, будто Юсупов как-то по-особенному относится к ней. Ей представлялось это нормой — его доброта и бескорыстие. Юна не пыталась спросить себя: а она сама сможет сделать доброту и бескорыстие нормой своего существования?

После разговора с Юсуповым Юна всегда чувствовала в себе прилив уверенности. Если надо, она все сможет! И заметки для городской газеты она напишет. Не боги горшки обжигают. Она тоже способна не только делать разметку, выверять корректуру и вычитывать рукописи в своей технической редакции, но и быть журналистом!

С той поры время от времени в городской газете стали появляться ее небольшие заметки и репортажи. В основном о людях техники. Встречи с ними расширили кругозор Юны, ей стало интереснее жить. Появились новые знакомые в редакции, в журналистских кругах. Через некоторое время Юна поняла, что и Корнеев с интересом приглядывается к ней, продолжая, впрочем, подсмеиваться над ее «творческими потугами».

Когда было напечатано ее первое интервью, она тут же поехала к Рождественской. Ведь на маленькой «четвертушке» напечатана фамилия — «Ю. Ребкова». Рождественская очень обрадовалась, засуетилась — то переставляла зачем-то с места на место старую, потускневшую от времени хрустальную вазу, в которой не было цветов, то принималась разглаживать скатерть. Потом, спохватившись, предложила Юне поесть.

— Такой успех! — говорила она по привычке, вскидывая вверх руки. — Прасковья Яковлевна может спать спокойно! «Девка не пропала». А главное мама твоя — Фрося. Может, повезет. Начнешь печататься, деньги будут, надгробие поставишь. А то с «этим» твоим далеко не продвинешься. Бог даст и от него отлипнешь.

Да, ни ограды, ни надгробия на могиле мамы так и нет. Только бугорочек, обложенный дерном, да маленькая железная трафаретка. А она почти три года уже работает!

Прошел еще год, а могила так и осталась голой. И от Корнеева Юна не «отлипла». Теперь в ее жизненных перипетиях принимали участие не только соседи, Евгения Петровна, но и сотрудники редакции, которые не раз обсуждали и осуждали Корнеева. А когда Юна приходила на работу с синевой под глазами, с сухим блеском в глазах, ее сослуживцы уже знали, что Саша опять ушел от нее. Юна каждый его уход переживала с прежней болью… Они сочувственно поддакивали ей и часто повторяли одну и ту же фразу: «Надо же, какой подлец! Тунеядец несчастный, альфонс проклятый! Да брось ты его!»