Инна Хаимова - На полпути к себе...

Дальше Юна слушать не стала и незаметно вышла из комнаты. Она была потрясена неожиданным открытием. Нина звонила шефу, Игорю Петровичу домой.

«Он же с сердечным приступом», — пронеслось у нее в голове. И Юна вспомнила, как Нина однажды пожаловалась ей на Веру Лебедеву:

— Юнчик, право, не знаю, что мне делать? Был один кавалер — и того увели. Представляешь — кого? Курьера… И кто, думаешь? Верке он понадобился. Мало ей нашего начальника…

— Откуда ты про шефа знаешь? — перебила ее тогда Юна. — Может, это вранье…

— Когда мне надо, я все знаю! Здесь один Толечка — лапушка…

Потом на собрании Игорь Петрович, глядя себе на живот, объявил о том, что Лебедева подделала справку о травме. Затем выступила Моисеева и тихо, но, казалось, убежденно говорила о необходимости бескомпромиссного отношения к любым нарушениям порядка и законов. И еще о принципиальности и честности. Стояла глубокая тишина. Вдруг прозвучала пощечина. Юна ударила закончившую говорить Нину. Вытирая руку носовым платком, Юна пошла к двери.

— Ребкова, вернитесь, — Игорь Петрович пристально посмотрел на нее. — В чем дело? Что это за выходка? Позор…

— Она знает.

— Вот тебе и подруги, — сказал Лаврушечка.

— Напишите докладную, — обратился Игорь Петрович к Моисеевой, — а вы, Ребкова, объяснительную. Придется обсуждать ваше поведение.

— Никаких объяснений давать не буду, — резко ответила Юна. — Можете увольнять… Как Лебедеву.

Никто ничего не мог понять, кроме, может быть, шефа…

Юна Лебедеву не оправдывала, но ей было обидно, что подделка так бы и осталась никому не известна, если бы не злополучный курьер. Оказалось, что это было не первой подделкой Лебедевой и Моисеева знала об этом. Но говорить Юна никому не стала.

После этого собрания Юна Моисееву не замечала. А тревога за Лаврушечку и Эмилию все нарастала.

Что-то надо было делать. Но что? Лаврушечка тянется к этой ядовитой гадине, к этой зубастой щучке. Вот что не давало Юне покоя. Хотя они с Лаврушечкой еле здоровались, спасение его Юна считала своим святым долгом.

«Хорошо, что вовремя остановилась и не позвонила Эмилии, не растревожила своими подозрениями. Надо с тетей Женей посоветоваться», — решила Юна.

Семья Лавровых была знакома Рождественской. Несколько раз Юна приводила их к Евгении Петровне в гости.

— Может, тебе все это показалось? — разволновалась Рождественская. — Анатолий Иванович человек такой серьезный, умный, — сказала она, услышав о Нине.

— Какой он серьезный?! Все шутит и балагурит.

— Неправда. Он — человек, очень ответственно относящийся к жизни. Не могу я себе его другим представить.

— А если он влюбился в эту щучку? Да, щучку, она даже щукой не станет! — Юна яростно спорила, переходя на крик, словно в комнате, кроме них, было полно народа и она хотела всех перекричать.

— Не кричи. Я не глухая, — остановила ее Рождественская.

— Я не кричу. Я просто возмущена! Эта щучка…

— Что ты заладила «щучка да щучка»! Может, он в Нине увидел то, чего ты в ней не видишь? Может…

— У нее, кроме желаний прекрасной жизни, ничего за душой и нет, — настаивала Юна. — Если бы не несчастный курьер, она о Лебедевой бы даже не вспомнила. И о чести, и о долге не вспомнила бы. Когда ей надо, она на все пойдет. На любую подлость, я знаю…

— А может, ты ошибаешься?

— В чем? В чем я ошибаюсь? В том, что она в чужую семью лезет? Или в том, что у нее эти понятия про черный день спрятаны? Ей, как она говорит, «экзотического» хочется! Спасать Лаврушечку надо…

— Все-таки спасать, может быть, никого и не надо? — Евгения Петровна подмигнула Юне.

— Ну как вы ничего понять не хотите! Он-то ведь на нее смотрит!

— А она на него?

Юна смутилась:

— Думаю, она никак…

— Но, может быть, он ей совсем и не нравится?! Может быть, ей кто-то другой нужен? А ты — «спасать».

Но Юна-то знала: спасать надо!

Юна решила: «Помирюсь с Ниной. Извинюсь перед ней, хотя она и безнравственная дрянь. А чем, собственно говоря, плоха Нина? С Лаврушечкой кокетничает, в себя его влюбляет? Если бы не Лаврушечка, а другой, то тогда что? Все в порядке? И Нина — нравственная?»

«Тогда мне было бы на нее наплевать», — сама себе ответила Юна.

Она не подумала о том, что ее равнодушная связь с Серафимом может быть не менее безнравственна, чем поведение Нины Моисеевой. После смерти Пани отношения Юны и Серафима вернулись на круги своя.

…Теперь Юна ездила в собственную кооперативную квартиру Серафима в девятиэтажном блочном доме, находящемся в районе Текстильщиков.