Инна Хаимова - На полпути к себе...

«Вот, мама, познакомься, — заявляю, — Нюру тебе привел. Присмотрись к ней. Теперь вам двоим около меня всю жизнь быть. Привыкайте сразу друг к другу, чтобы потом дров не ломать».

Эмилия моя совсем оторопела. Головку ко мне тянет, словно стебелек к солнцу, ресницами недоуменно шлепает. А мать — прямо каменной бабой стала, не шелохнется.

«Вы что?! Уже сразу столковаться не можете?! — говорю ей. — Ты Нюру хотела? Вот тебе Нюра. Тебе тошно одной? — уже к Нюре вопрос. — Вот тебе дом. Столкуетесь — хорошо. А нет — все равно придется притираться. Так что давайте сразу начинайте». — Лаврушечка, будто посмеиваясь над собой, весело улыбнулся Юне и продолжал рассказ: — А потом, у меня характер знаешь какой?! Я сам кого хочешь боюсь. Только виду не подаю — командую.

С тех пор мать ее Нюрой и зовет. Эмилии не нравится — но терпит. Эмка любит по ночам книги читать, а мать злится — но тоже терпит… А я думаю: еще немного — и друг без друга они жить не смогут. Ну, а теперь пора. Пойдем. Свататься буду. Пора жениться…

Дома у Лаврова дверь им открыла Нюра-Эмилия.

— Это фуфелка, — сказал Лаврушечка, обращаясь к Эмилии. — А это — моя Эмилия…

Слово «Эмилия» он произнес с неожиданной для Юны нежностью. Он не сказал — моя любимая, моя ненаглядная, моя единственная. Лишь произнес — Эмилия.

С тех пор Юна жену Лаврова иначе, как Эмилией, не звала. Через год у них родился Андрюшка. Эмилия заставила своего Анатолия Ивановича поступить в заочный институт. Так с Паней и семьей Лаврушечки Юна почти забыла о Серафиме…

Прошло полтора года. Февраль был на исходе. Она защитила диплом. Это событие отметили «всей семьей» у Пани, потому что была она прикована к постели и как говорила: «Здеся задержавшись. Последние минутки». Через пять дней эти минутки и впрямь оказались последними: Паня умерла. Юна решила позвонить Серафиму, предложить ему проводить бывшую дворничиху в последний путь. Хотелось показать новым соседям Прасковьи Яковлевны, каким уважением она пользовалась: даже известный журналист пришел на похороны.

— Конечно, приду, — сказал Серафим Юне, узнав о смерти Пани. — Теперь у тебя только «Женька» и осталась.

От слова «Женька» на нее дохнуло детством и таким родным, что она еле сдержалась, чтобы не разреветься.

На поминках Серафим говорил о Пане те слова, которые казались Юне единственно верными:

— У нее не было родственников. Но мне очень жаль Юну, Евгению Петровну, Николая, дядю Володю да и себя тоже, потому что мы больше никогда не услышим про «спальни», «типерича». Прасковья Яковлевна была для нас своего рода эпохой. В ней отражалась и доброта, и мудрость народная…

После поминок Юна и Серафим сидели вдвоем и говорили о Пане, о Рождественской, о своем детстве, оставшемся в небольшом московском дворе. Вдруг Симка неожиданно спросил:

— Ты почему коронку не поставишь? Сейчас делают прекрасные, белые.

Юна ясно вспомнила снежную горку во дворе. Ребята притащили откуда-то дырявое корыто и, влезая в него парами, с грохотом скатывались с горки вниз. Юна должна была сесть в корыто с Вовкой Романцом, крупным, сильным мальчиком. Едва она нагнулась, чтобы сесть в корыто, как Вовка решил развернуть его поудобнее. Он со всей силы пнул корыто ногой. Оно подскочило и задело девочку по лицу. Юна упала. Она еще лежала в снегу, а дети, толкая друг друга, стараясь один опередить другого, перескакивали по ступенькам подвальной лестницы вниз и кричали, что Юнку Романец корытом убил. Услышав это, Фрося осела на пол, и Паня не знала, что делать. То ли бежать к Юне, то ли отхаживать Фросю.

— Женька, — истошно закричала Паня, — выдь сюды. Хроську… убили. Да держи ее. Побигла на двор. Ой, что ж будет!

— Да кого убили?

— Ой! Корытом. Девку нашу. Корытом.

Евгения Петровна терла Фросе виски нашатырем, а сухонькая Паня, как молодая, поскакала вверх по лестнице вслед за детьми.

И как же она обрадовалась, когда, ощупав вставшую Юну, выяснила, что та жива и целехонька, что только-то ползуба всего и лишилась! Не проронив и слезинки, Юна вдруг оторвала сама повисший кусочек зуба и расхохоталась:

— Теперь буду щербатая!..

— Чево радуешься? Там Женька, Хроська лежит. Типерича делать-то что? Милок, а?

И, взяв ее за шиворот, как провинившуюся, потащила в квартиру.

— Вона она! Живая! Да очухнись ты, — затормошила она Фросю. — Вона — живая. Щербатая. Надо щи исть. Тащи, Женька, коняку́. Водка моя вся вышла.

«Воскресение» Юны было отпраздновано. Но коронку Юна так и не поставила — щербинка была заметна, только когда она улыбалась широко и открыто. Поэтому улыбаться она приучила себя сдержанно.