Анна Матвеева - Птичий рынок

Есть он или нет, а я на кошку ногой топнул, только она из пасти мышь опять сплюнула, чтоб она, когда побежит, с собой мышь от меня не стащила.

Кошка к забору. Там обернулась, стала, стоит. Глаза желтые. Смотрит. Надеется, я уйду, она мышь докусает. Ну уж нет, я думаю, ну уж нет! Никаких тебе этих не будет.

Тут уж мышка моя, смотрю, потихоньку в себя приходит, только кошка, гадина, ждет да ждет, не уходит.

Анна мне в верхний карман всегда платок носовой кладет. Сейчас-то она на даче, что только делает она там, несимпатичная женщина? А платок всё равно лежит. Хотя уже и не свежий. Наклонился, взял мышь в платок. Чтобы не заразиться, а то мышь эта, может, холерная. Она на платке в ладони лежит, уместилась, и слышно, как внутри у ней сердечечко – тык-тык-тык! – колотится, и глазиком на меня. И такая в нем – понимаете? – мысль! Что спасибо, мол, богу…

И принес к себе.

Анна увидит, без ножа меня, конечно, зарежет. Но пока на даче она, то еще ничего, обойдется.

Сделал мыши из шапки своей нору. Газетки, ватки туда, всяких Анниных тряпочек, налил ей в крышку воды, сырку на газетку, зернышки, хлеба. Но она пока не ест. Отойти же надо ей, понимаю…

И весь вечер хожу к ней я, чтоб посмотреть.

И сейчас пойду. Погляжу.

Для сердца это такая радость, что и не передать словами, хотя и писатель, а жизнь описывать, не выдумывать, трудновато слов подобрать.

Вспомнил Льва Толстого. Понимаю теперь того Льва. Не дай бог умрет у меня мышь эта!.. Что я делать без нее буду?

Числа 18 сентября

Назвал ее Фёдор Михайлович. Хотел было ее в клетку, что от канарейки Анниной осталась. На балконе лежит. Да совестно стало. Пусть бегает.

Числа 19 сентября

Анна, слава богу, сказала, что на даче еще на неделю останется. А то приедет, увидит Фёдор Михайловича, санитарную инспекцию вызовет. Ей же, горгоне, что мышь, что кошка, что я – одно. Шерсть да грязь.

И зачем я на ней женился?

Числа 20 сентября

Ест Фёдор Михайлович с аппетитом, живет под ванной. На кухню есть только прибегает.

Числа 21 сентября

Признает меня. Честное слово признает, не боится. Душа в нем есть. Бывают мыши противные. Но мой Фёдор Михайлович хорошая мышь.

Числа 22 сентября Наступил на Фёдор Михайловича случайно тапком.

Числа того же

Похоронил на школьном дворе за школой. Не перепишешь.

Проходя как-то раз из той комнаты в эту, задержался Фёдор Михайлович у зеркала, стал, разглядывая себя, так и сяк повертываясь, поглядывал, делал О и У, наводя щеками разные кругаля. За спиной его, в углу поддверного плинтуса, сидел кот. Он был также Фёдор Михайлович, Феодор, в честь своего хозяина, голоден, мрачно, почти печально смотрел.

“Что?” – заметив кота, дураком под взглядом его себя сразу почувствовал (не на всё, что делаем мы, нужны нам свидетели). Хотел было уж Фёдор Михайлович тыкнуть тапком его, чтоб шел, как вдруг идея одна пронзила, и, подбрав животное с полу, поднес к зеркалу, указав его: ты.

“Ты! Видишь? Морда твоя?..” – пояснил здесь Фёдор Михайлович и, подумав, добавил еще более убедительно: “Так что вот он, брат, каков ты…”, но кот завертлявился, отбиваясь, зарычал утробно и угрожающе. “Посмотри! – убеждал его Фёдор Михайлович, постукивая в стекло коленкой свободного пальца, поднося кота то ближе, то несколько наотлет: – Ты… ну? Ты! Видишь ты себя? Вот морда твоя. Понимаешь?” – и обида, что кот не хочет никак смотреть, воротится от объяснения, задевала Фёдор Михайловича, что-то знание его, котом отвергаемым, будоража…

Шел восьмой час холодного осеннего вечера. Пора, наверное, было ужинать. Но Фёдор Михайлович всё торчал у зеркала, поглощенный уроком своим, увещевая: “Посмотри же, дурак, хоть раз… Взгляни! Догадайся, а?! Э! Где тебе?.. Где те-бе! Ме да ме… вот и все что ты есть. Эх ты! Будешь ты смотреть или нет, скотина?!” – и так, не выпуская кота, прошел с ним в кухню, откромсав кусок “краковской”, вернулся в прихожую, поманил кота запахом к отражению. Колбасу держа пальцами меж носом кота и плоскостью, нос его отражающей, смотрел нетерпеливо и вопросительно, но кот смотрел в колбасу одну и по-прежнему утробно рычал.

Фёдор Михайлович укреплял кота так и сяк на столешнице, уцеплясь под мышки держал его, настойчиво и пытливо вглядываясь. Кот же смотрел в отражение Фёдор Михайловича угрюмо, облизывался, крутил нижней частью туловища с хвостом, словно был выше он разумом человеческого, и немыслимой глупостью казалось ему производимое с ним…