Анна Матвеева - Птичий рынок

P.S.

Меня обожгло в полосе водорослей, возле берега. Как будто кто-то приложил раскаленный паяльник к нежной коже с внутренней стороны колена.

Это было на Чайке, недалеко от моего дома. Спуститься с сопки, пересечь рельсы – вот и море. Туда я повел купаться друзей-сибиряков.

За тридцать с лишним прожитых во Владивостоке лет в морской воде я провел, наверное, чистый год календарного времени. Но медуза-крестовик не жалила меня ни разу. Я даже иногда думал, что злые крестовики – миф вроде летающего человека, который будто бы водится в тайге на горе Пидан, или крушения в 1986 году инопланетного космического корабля на “высоте 611” в Дальнегорске. В опасность крестовиков мне не верилось, как некоторые не верят в опасность энцефалитных клещей для коренных приморцев – всё, мол, у нас давно привито самой атмосферой, привычные мы, свои, местные…

Да и вообще медуз у нас бояться не принято. Разве что брезгливо отдернешь руку, наткнувшись в воде на огромный красноватый купол со свисающими вниз канатами. Белесыми студнеобразными медузами величиной в ладонь или две (недавно я узнал, что они называются аурелиями) мы в детстве играли в пятнашки. Особо одаренные применяли в тех же целях морских ежей – черных, несъедобных – и потом долго выковыривали из-под кожи крошащиеся иглы.

И все-таки это был крестовик, больше некому. Крошечная медузка с зонтиком всего в два-три сантиметра диаметром, которая любит заросли морской травы и теплую мутную воду у берега. Разглядеть крестовика можно с большим трудом и только благодаря красному крестику на прозрачном куполе. Ядовитыми щупальцами-стрекалами этот миниатюрный хищник добывает себе еду. Убить человека он, конечно, не способен, но приятного мало.

Стряхнув с ноги комочек слизи, оставшийся от жгучего прикосновения, я промыл горящее место морской водой – целебной, йодистой, в ней быстро заживают порезы. Ногу какое-то время жгло, потом перестало. По дороге домой я уже забыл о медузьей атаке.

Человек – существо сухопутное. Он пишет романы о волках и лошадях, о собаках и медведях. О рыбах и медузах романов не пишут. “Рыбы всегда жили в чужом нам мире, мы не встречались с ними, мы не слышали, как они там мычали или блеяли в разговорах друг с другом, мы не почесывали маленьких рыб, как почесывали за ухом теленка. И потому в нас не могла возникнуть любовь к ним – холодным и скользким. И потому сегодня мы косим рыбьи косяки тралами, как косим тростник, то есть не испытываем при этом никаких жалостных эмоций”, – писал моряк и философ моря Виктор Конецкий.

И все-таки лично у меня глубоко интимные отношения сложились именно с морем. Не с тайгой, например. Хотя отец-геолог с детства таскал меня по таежным распадкам, cтановым хребтам, алданам, гилюям…

В море удивительно всё: планктон, фосфорически искрящийся ночью, дайверы-нерпы, джунгли подводных кустарников; мидии, гребешки и устрицы, которыми я резал руки, кажется, чаще, чем собственное лицо безопасной бритвой; морские звезды и ежи, первым появлением которых в нашей словесности мы обязаны восточному походу Ивана Гончарова на фрегате “Паллада”: “Морской еж – это полурастение, полуживотное: он растет и, кажется, дышит…”

В водах омывающего Владивосток залива Петра Великого – этого морского Вавилона, о существовании которого сам Петр наверняка не догадывался, – встречают друг друга северяне и южане: корюшка, навага, минтай – и фугу, акулы, теплолюбивые медузы…

В воде ты становишься совершенно одиноким, изолированным от остального человечества, как в космосе.

Глядя на всё, что живет и движется под водой, я испытываю восторг и ужас перед мирозданием.

Нам не нужны “расширители сознания”, уместные где-нибудь в Голландии. У нас для расширения сознания – целая страна, в которой всё – настоящее. Иного не дано – и не надо.