Жамбын Пурэв - Гром

— Папа! Не знаешь, что ночью случилось?

— Бог его знает. Вечером к бойде приехал лама, который сторожил его дом в монастыре, вот они и бегали всю ночь. Я встал, подошел тихонько к их юрте и услышал, как лама сказал: «Тише! Как бы соседи чего не заподозрили». Я и пошел обратно…

Дашдамба набил трубку, сел к очагу, задумался. Лхама видела, что отец о чем-то догадывается, но молчит, и ей стало досадно.

Когда совсем рассвело и солнце разогнало стелившийся по земле туман, у коновязи звякнула уздечка. Дашдамба и Лхама выглянули во двор через щель над притолокой. Донров торопливо седлал коня. Его дэл был подпоясан так, что верхняя часть свисала мешком, а полы задрались и плотно облегали бедра, — чтобы было удобнее сидеть в седле. На поясе висел серебряный нож с огнивом, которым Донров так любил щеголять.

Дуламхорло вцепилась в узду, не хотела отпускать сына.

— Ну куда ты поедешь? — причитала она, вытирая рукавом слезы. Но Донров вскочил в седло и рванул с места, едва не сбив мать с ног. Отъехав немного, вдруг повернул коня.

— Ну-ка, подай. Живо! — нетерпеливо крикнул он, указывая на кнут с толстым, длиною в полсажени кнутовищем из черного дерева.

— Ты что же и эту дубину с собой потащишь? — спросила Дуламхорло, но перечить сыну не решилась и подала кнут.

— Он мне пригодится больше, чем твои причитания, — ответил Донров, покачиваясь в седле, — видно, успел изрядно выпить для храбрости и, повесив на руку тяжелый кнут, поскакал в сторону Хангайского перевала.

«Что случилось с Донровом? Куда он помчался с самого утра, да еще пьяный? Нож нацепил, кнут свой взял — будто на войну собрался», — удивилась Лхама. Хотела выйти посмотреть, в какую сторону он направился, но отец ее удержал:

— Не ходи. — И задумался, попыхивая трубкой. Потом пробормотал: — Конь у меня старый, вряд ли догоню… — сорвал уздечку со стены и вышел.

Лхама недоумевала: Донров уехал, куда-то собрался отец. В юрте у бойды пусто. Ни самого хозяина, ни ламы, что приезжал ночью.

— Мама! Что же это творится? Выходит, этой ночью никто глаз не сомкнул, все прислушивались, друг за другом следили. Донров куда-то поскакал. Отец за ним.

— Не знаю! Может, едет к нам уполномоченный от этой ужасной Народной партии, или как там ее называют… Э-э, бедные, сто лет им жизни, — откликнулась Гэрэл и пошла споласкивать ведро из-под молока.

Вернулся из ночного брат Лхамы. Спрыгнул с коня, подбежал к сестре:

— Знаешь, что я видел?

— Что… где? — испуганно спросила Лхама.

— Собираю я под утро на опушке лошадей, вдруг вижу: по гребню Тахил-обо идут двое и ведут груженого быка. Может, думаю, это вы с отцом хворост везете? Но зачем тогда так далеко забрались? Подъехал ближе, смотрю, а это Аюур-гуай и еще какой-то человек — оба в суконных плащах. Навьючили на пегого хайнака два огромных желтых сундука и гонят в горы. Бойда-гуай как заметил меня, стал ругаться: «Ты что здесь делаешь, дьявольское отродье? Пошел прочь». Камнями стал кидать в меня. Пришлось удирать. Что это с ним? — спросил брат, тараща глаза.

— О боже! Что же это делается? Ты только молчи, мой мальчик. Никому не говори, что видел! — вздохнула Гэрэл.

Им и в голову не пришло, что Аюур вместе с ламой-сторожем, который привез «несчастливые вести», еще ночью выехали из аила и поднимаются на Хангайский хребет, чтобы спрятать там под скалой золото, серебро и другие ценности.

Прояснилось, дождь перестал, только северо-восточный край неба еще закрывали тучи. В тот день все в аиле ходили мрачные, испуганные.

После дождя воздух был напоен ароматом. Араты толпились у юрты, поставленной для уполномоченных народного правительства; судили да рядили.

— Одного из них я, кажется, видел где-то.

— Что это они без оружия?

— Да оно у них наверняка за пазухой спрятано.

— Посмотришь на них — простые веселые парни, и поговорить любят.

— Вот здорово, если они и в самом деле будут защищать интересы простого народа, как это у них в бумаге написано.

Среди аратов расхаживал лама из Онгинского монастыря, прислушивался к разговорам. К малому полудню уполномоченные пришли в юрту джасы, чтобы встретиться с чиновниками, которые пока представляли власть в хошуне. Были они одеты в дэлы с короткими рукавами и одинаковые защитного цвета фуражки; на пороге их встретил поклоном бэйсэ Дагвадоной в длинном черном хурэмте и шапке с жинсом. На правой половине юрты для уполномоченных расстелили мягкие голубые тюфяки, на столе расставили блюда с печеньем, политым желтым сахаром, сыр, чимар — шарики из ржаной муки, перемешанной с топленым маслом, в медном домбо — чай с молоком и маслом. По всему было видно, что к встрече готовились основательно. Бэйсэ подождал, пока уполномоченные усядутся, и заговорил: