Жамбын Пурэв - Гром

Даваху прибегала навещать Батбаяра каждый день, радовалась его выздоровлению, присев на край постели, рассказывала последние новости.

— Жаворонок наш повеселел. Скоро защебечет и улетит, — шутила она, а в глазах таилась грусть.

— Какой счастливый случай привел тебя в то утро в Гандан? — спросил однажды Батбаяр.

— Был сорок первый день, как умер ваш нойон. А наша Номин дар ахайтан каждый день посылает меня зажечь лампаду перед Жансрайсэг бурханом и помолиться за будущее перерождение вашего нойона. Когда она, бедняжка, узнала, что На-сайд «отправился в Шамбхалу», чуть не умерла с горя. Наш господин с ней из-за этого рассорился.

— С чего это им ссориться, когда наш хан уже на том свете? — с сомнением спросил Батбаяр.

Уловив в его голосе недоверие, Даваху сказала:

— Так мы с тобой ни о чем не договоримся.

— Ты меня не поняла, — стал оправдываться Батбаяр, стараясь загладить неловкость. — Я знаю, мой нойон и твоя госпожа были очень близки. Но мне непонятно, почему ссора связана со смертью моего господина.

— Что же тут непонятного? Наш хан узнал, что жена любит вашего господина без памяти, и стал ее ругать. «Ты, говорит, продавала тело и душу, разносила политические сплетни. Выпытывала все, что можно, у меня и ламы Билэг-Очира и передавала Намнансурэну. Он заставил тебя наушничать. Ты предательница. Не будет тебе за это прощения ни на земле, ни на небе». Меня господин заподозрил в соучастии. Несколько раз вызывал в орго своего министерства, допрашивал: «Какие вести они велели тебе передавать друг от друга? Не скажешь — удавлю на собственной косе. Будешь знать, как разносить слухи». — По щеке Даваху скатилась на ворот жемчужина-слезинка. — Я ответила, что ничего не знаю, никому ничего не передавала, а уж тем более слухов и сплетен. Вскоре стало известно, что ваш хан скончался. Тогда княгиня Номин дар не стерпела и говорит мужу: «Вы проклинали Намнансурэна, тряслись от страха, как бы он не узнал, что и вы поставили свою подпись под посланием с просьбой ввести китайские войска. Вы отреклись от клятвы, данной на священной горе Богдо-уул. Это на вашей совести его гибель». Наш цэцэн-хан побледнел как смерть и молчит, слова вымолвить не может. Видно, ваш господин умер не своей смертью.

— Наверняка, — вздохнул Батбаяр. — В этом мире правды не найдешь. Взять хоть меня…

Даваху слушала, качала головой, и ее большие черные глаза гневно сверкали.

— Ваш бойда самый последний негодяй. Задумал избавиться от тебя. Наверняка дал следователю взятку, да еще не из собственных денег, а из ханской казны. — Девушке до боли жаль было Батбаяра.

— Наверное, так, — ответил Батбаяр. — Аюур-гуай набросился на добро нойона как волк на отару овец, потерявших хозяина. Что там взятка, он брал из казны, сколько хотел.

Батбаяр и не подозревал, насколько он прав. Аюур бойда преподнес гладкому, словно обкатанный водой голыш, следователю расшитый серебром чепрак ценою в пятьдесят ланов. Не меньше получил и плешивый рябой зайсан, написавший бойде прошение о возбуждении дела, а сам даже поленился проверить, достоверна ли запись «преступник скончался, не выдержав допроса», и закрыл дело.

— Если бойда вдруг увидит тебя, сердце у него разорвется.

— Не разорвется. Всю жизнь он делал подлости, и теперь его ничем не проймешь, как могильщика. Сердце у него словно чугун.

— Да, ты прав. Тогда остается лишь по-мужски спросить с него за все.

— Разве что. Страшно даже подумать, сколько людей еще пострадают от Аюура и его сынка, — сказал Батбаяр, задумавшись на минуту, и продолжал: — И все же дело не только в них. Везде процветают клевета, лицемерие, предательство. Придет ли когда-нибудь им конец?

— Я дрожала от страха, когда ты рассказывал, что с тобой произошло. Я и сама теперь под подозрением: могу так же, как ты, оказаться в тюремной яме, из которой лишь один выход — на тот свет. Как бы мне из служанок уйти? А тут еще, как назло, княгиня ни на шаг от себя не отпускает. То ли привязалась так, то ли боится за меня? Очень она Намнансурэна любила, ничего для него не жалела. А сейчас, бедняжка, словно осиротела. Одной мне доверяет. И все же нужно от нее уходить, как ты думаешь?

— Не знаю, что и сказать. Только такой позорный порядок, как сейчас, не может держаться долго. Покойный хан, человек большого ума, говорил: «И строй, если он несправедливый, может сломаться, причем в самом, казалось бы, прочном месте», — ответил Батбаяр, вспомнив, что Намнансурэн сказал это два месяца назад в Иркутске, где они своими глазами видели крушение самодержавной власти, казавшейся вечной в своем могуществе и величии.