Жамбын Пурэв - Гром

«Ни на минуту нельзя спускать глаз с этих людей…» — прочел Батбаяр. — «Если даже они спрячутся в нору, как тарбаган, или же подобно грифу взлетят в небеса, они не должны ускользнуть от недремлющего ока владыки нашего…», «Несчастья минуют нас лишь в том случае, если мы, слуги императора, будем помнить о всех неблагонадежных этого края…»

«Нет, — с гневом думал Батбаяр, читая все это, — маньчжурский император и его чиновники не успокоятся, пока не уничтожат нас до последнего…»

В другой пачке документов его внимание привлекло послание драгоценного шанзотбы да-ламы маньчжурскому амбаню в Кобдо.

«Почтительно припадаю… Довожу до Вашего сведения, что некоторые наши нойоны-смутьяны решили в своей политике опираться на русского царя. Среди этих изменников в первую очередь следует назвать цинь-вана Ханддоржа, сайн-нойон-хана Намнансурэна и да-ламу Чимэдцэрэна. Пресечь греховные их деяния мне, чьи средства и власть столь незначительны и скудны, не под силу. Посему докладываю обо всем этом Вам и смею просить о совете и помощи…»

«Выходит, это послание самого да-ламы Билэг-Очира! — стал размышлять Батбаяр. — Вот показать бы это письмо моему господину Намнансурэну-гуаю. А вообще-то, не стоит соваться в эти дела. Все равно все документы попадут к премьер-министру».

Батбаяр положил послание Билэг-очира в общую стопку бумаг и продолжал работу.

Солнце уже клонилось к закату, когда Батбаяр и остальные писари, наполнив документами мешки и взвалив их на спину, вышли наконец из бывшей канцелярии кобдоского амбаня.

Сражение закончилось: власть в городе полностью перешла в руки монголов. Монгольские войска стояли на отдыхе на берегу реки Булган. В эти дни у Батбаяра работы было по горло. Он не только составлял для командующего сводку о потерях в живой силе, лошадях и оружии, но еще и ухаживал за ранеными.

Однажды, когда Батбаяр у своей палатки, прохудившейся во многих местах, копал яму для установки походного котла, к нему, также неожиданно, как и в прошлый раз, подскакал Донров в дэле из дорогой чесучи, на прекрасном иноходце.

— Здорово, Жаворонок! — небрежно бросил он Батбаяру. — Ехал я мимо и думаю, дай навещу приятеля, может, не пристрелили его маньчжуры во время штурма.

Посмеиваясь, Донров слез с коня, туго закрепил поводья на луке седла.

«Что он все рыщет здесь? — думал Батбаяр. — Что замыслил? Ведь этот прохвост сейчас, в военное время, способен на все!»

— С чем пожаловал? — продолжая работу, сухо спросил Батбаяр.

— Собираюсь домой, — отвечал Донров, — и думаю, не взять ли мне у вашего командира бумагу, что я участвовал в штурме. Весь день вас ищу. Кого не спрошу, все по-разному говорят…

— А ты что, штурмовал крепость? — недоверчиво спросил Батбаяр.

— Штурмовал, говоришь? Да я, если хочешь знать, одного маньчжура так саданул плетью, что он на месте дух испустил.

— Что же это был за солдат, который позволил тебе догнать его и убить? — усмехнулся Батбаяр. — Ври, да не завирайся.

— Ничего я не вру, — обозлился Донров. — Еду я мимо фирмы Ажиндай. Вдруг из-за угла выскакивает этот самый маньчжур. От наших, видно, бежал, из крепости. Тут я его и хлестанул. Он вскрикнул и сразу упал.

Хотел Батбаяр сказать, что если кого Донров и хлестал, так это девок гулящих из веселого дома, где Донров ошивался, пока другие воевали, да не стал с ним связываться.

— Жаворонок! — не отставал Донров. — А ты воевал? Поди, отсиживался тут в палатке.

— Я-то воевал, не в пример тебе, — ответил Батбаяр.

— Как же ты воевал? Расскажи.

— Я лично дал сигнал к решающему штурму крепости. Понял?

— Как это? — не понял Донров.

— Ты видел костер, который запылал среди ночи на горе Улан-уул? Знай же: этот костер по приказу командующего зажег я, — гордо ответил Батбаяр.

— Помню, помню. Люди говорили, что видели зарево в ночи. Пожалуй, это и был твой костер, — проговорил Донров, доставая из-за пазухи трубку с блестящим зеленым мундштуком.

— А ты, смотрю, своего добился, — сказал Батбаяр, разглядывая трубку.

— Достал! — с гордостью ответил Донров. — Двух добрых коней отдал за нее вашим солдатам. Они взяли ее в доме китайского торговца, бежавшего из Кобдо. У нас на Орхоне за нее десять коней дадут! Это факт. А ты что добыл в сражении, друг Жаворонок?

— Добыл? Я не искал добычи.

— Знаю я тебя, ты своего не упустишь!

— Опять судишь по себе. Ты лучше скажи, что увозишь домой?

— Да всего ничего: купил здесь несколько пар гутулов, чепрак, подушку для седла… Всего двух лошадей нагрузил.