Элис Сиболд - Милые кости [litres]

– Бабушка Линн, – робко позвала Линдси.

Бакли тащил маму к столу, где бабушка уже приготовила для нее стул.

– Что, детка?

– Научишь меня краситься?

– Боже праведный, силы небесные, конечно научу!

Усадив маму на стул, Бакли забрался к ней на колени:

– Мамочка, что с тобой?

– Да ты никак смеешься, Абби? – с улыбкой заметил отец.

Так оно и было. Она смеялась и плакала одновременно.

– Сюзи была чудесной девочкой, – сказала бабушка Линн. – Вся в тебя, солнышко мое. – И без всякого перехода: – Выше подбородок. Дай-ка подумать, как нам убрать эти мешки под глазами.

Бакли перебрался на кресло.

– Смотри, Линдси, вот это – щипчики для подкручивания ресниц, – объясняла бабушка. – Странно, что мама тебя ничему не научила.

– У Клариссы точно такие же, – сказала Линдси.

Бабушка наложила маме на веки маленькие резиновые валики, и мама, не понаслышке знакомая с этой манипуляцией, подняла глаза к потолку.

– А ты поговорила с Клариссой? – спросил папа.

– Поговоришь с ней, как же, – сказала Линдси. – Прилипла к этому Брайану Нельсону. У них уже столько прогулов – доиграются.

– Это вряд ли, – усомнился папа. – Кларисса звезд с неба не хватает, но и неприятностей на свою голову не ищет.

– Мы с ней как-то столкнулись в школе, так от нее разило травкой!

– Надеюсь, ты этим не увлекаешься, – сказала бабушка Линн, прикончив свой бурбон и с грохотом опуская стакан на стол.

– Смотри сюда, Линдси. Видишь, когда у твоей матери загнуты ресницы, глаза сразу становятся больше.

Линдси попыталась представить свои собственные ресницы, но вместо этого увидела ресницы Сэмюела Хеклера, усыпанные звездочками талых снежинок, и его лицо, готовое к поцелую. Зрачки у нее ожили, стали темными и блестящими, как спелые маслины.

– Я сражена наповал! – Бабушка Линн подбоченилась, не выпуская из пальцев щипчики.

– А что?

– Линдси Сэлмон, у тебя есть мальчик! – громогласно объявила бабушка Линн.

Папа улыбнулся. Он вдруг потеплел к бабушке Линн. И я тоже.

– А вот и нет, – сказала Линдси.

Бабушка уже открыла рот, но мама ее опередила, шепнув:

– А вот и есть.

– Слава богу, детка, – сказала бабушка. – У тебя непременно должен быть мальчик. Вот сейчас разделаюсь с твоей матерью и устрою тебе показательный сеанс бабушки Линн. Джек, приготовь-ка мне аперитивчику.

– После обеда аперитив не… – начала моя мама.

– Не учи меня, Абигайль!

Бабушка была в ударе. Она размалевала Линдси, как клоуна, или, по выражению самой бабушки Линн, «как дорогую путану». Про папу она сказала: «в приятном подпитии». Но самое поразительное – моя мама легла спать, оставив в раковине гору немытой посуды.

Когда всех сморил сон, Линдси пошла в ванную и остановилась перед зеркалом. Она частично стерла румяна, промокнула салфеткой губы и провела пальцами по припухшим надбровным дугам, где совсем недавно красовались ее густые брови. В зеркале она увидела то же, что и я: взрослую девушку, которая способна за себя отвечать. Скрытое под слоем косметики лицо, которое она до последнего времени считала своим, теперь напоминало людям обо мне. Карандаш для губ и подводка для век сделали ее черты более выразительными: глаза и рот казались диковинными драгоценностями из дальних стран, где все цвета поражают яркостью, какой не ведал наш дом. Бабушка не обманула: глаза теперь сверкали синевой. Новая линия бровей изменила овал лица. Румяна позволили оттенить скулы. («Где и так есть тень, надо оттенить еще резче», – поучала бабушка.) Но главное – губы: они могли придать лицу какое угодно выражение. Линдси надулась, потом поцеловала воздух, потом расплылась в улыбке, будто выпила не меньше бабушки, затем потупилась, как благонравная прихожанка, но краем глаза следила, какой получается вид, если прикинуться благонравной. Потом она вернулась к себе в комнату и всю ночь спала на спине, оберегая свое новое лицо.

Миссис Бетель Утемайер была единственной покойницей, которую довелось увидеть нам с сестрой. Когда она вместе со своим взрослым сыном переехала в наш район, мне исполнилось шесть лет, а Линдси – пять.

Моя мама говорила, что эта женщина частично лишилась рассудка и порой уходит из дому, а потом не может вспомнить, где живет. Случалось, она забредала к нам в сад, останавливалась под кизиловым деревом и смотрела на улицу, как будто ждала автобус. Мама вела ее в кухню, поила чаем и, как могла, успокаивала, а потом звонила ее сыну, чтобы сообщить, где находится его мать. Если телефон не отвечал, миссис Утемайер часами просиживала за нашим кухонным столом, глядя в одну точку. Мы приходили из школы и заставали эту картину. Сидит. Улыбается. А то еще называла Линдси «Натали» и тянула руку, чтобы погладить по голове.