Самид Агаев - Правила одиночества

До сих пор Ислам не встречал более яркого и последовательного индивидуалиста, чем Мамед. Сопротивлялся он давлению общества единственно возможным способом. Поскольку закосить от армии не получилось, он постоянно симулировал какую-нибудь загадочную болезнь, выявить которую не мог ни один консилиум врачей, поэтому большую часть службы в армии он проводил в госпитале, разгуливая в коричневом больничном халате. Этот халат он потом забрал с собой на гражданку – на память. Каким образом ему удавалось дурачить врачей, оставалось загадкой.

До армии он успел окончить художественное училище в Тбилиси. Впоследствии Ислам получил в подарок от него несколько картин, которые всюду таскал за собой. Оценить силу его художественного таланта Ислам не мог, но вся жизнь Мамеда была подтверждением того, что он истинный художник. Будучи творческой личностью, он был совершенно неприспособлен к жизни. Он не признавал компромиссов. За двадцать пять лет творчества у Мамеда была только одна персональная выставка. Можно было выставляться чаще, проявляя понимание к людям, от которых это зависело. Мамед не проявлял. Этой стороной характера он напоминал Исламу отца, такого же неприкаянного человека, который в поисках справедливости и лучшей доли колесил по стране до тех пор, пока не достиг самого ее края, где и затих, видимо, выпустив весь пар. Мамед презирал всякий труд, не связанный с его призванием, поэтому, если и устраивался на работу, то только художником на мизерную ставку – где-нибудь в театре или на киностудии. У него никогда не было денег, и это его особенно не беспокоило. Материальная сторона жизни была чужда товарищу.

В Кировабаде зенитная батарея разбила лагерь за городом, на огромном пустыре, расположенном рядом с авиаполком. Целесообразность такого размещения была в том, что из своих пушек зенитчики целились в самолеты, взлетавшие с военного аэродрома. Каково было при этом летчикам в своих кабинах, можно только догадываться. Жили солдаты в палатках, жара под сорок, вода привозная. Ибрагим, парень из местных, был отпущен комбатом домой на пару дней. В благодарность – или это было условием? – он привез две канистры отборного коньяка, двадцатилитровую для офицеров и десятилитровую для сослуживцев. Пили после отбоя, в темноте, на лафете пушки, из солдатских кружек, закусывая репчатым луком, – больше нечем было.

Местные ребятишки все время прорывались сквозь часовых и бродили по расположению части, торгуя фруктами, покупать которые, во избежание инфекций, строго запрещалось. Военный фельдшер, прапорщик Алиев (уже другой, Алиевых – как Ивановых), высокий, худой, сам похожий на узника лазарета, все время предупреждал солдат об опасности дизентерии. И как в воду глядел – или просто накаркал, гад. Через несколько дней Ислам подхватил дизентерию и был отправлен в госпиталь. Ему предстояло провести в госпитале 21 день карантина. Мамед умудрился навестить его – он сбежал в самоволку, раздобыв где-то кеды, синее шерстяное трико и тенниску. На стрельбы в Абхазию, в местечко Очамчира, батарея поехала без Ислама.

Мамед ходил в самоволку всегда и ни разу не был пойман. Если он не успевал вернуться к вечерней проверке, кто-нибудь выкрикивал вместо него – «Я!» В Нахичевани он был вхож в местное отделение художников, часто тусовался с ними. Это в итоге к добру не привело – он попал в тяжелую аварию. Возвращались с пикника, и «москвич», на котором ехала компания, врезался в бетонный фонарный столб. Когда Ислам узнал, что Мамеда привезли в санчасть, он купил банку сгущенного молока и отправился навестить товарища. Войдя в палату, покрутил головой: Мамеда в комнате не было, в углу на койке лежал только один пациент с распухшим синюшным лицом. Ислам вышел в коридор, постоял там в задумчивости, крутя в руках сгущенку, затем вернулся и подошел к человеку поближе. Больной, наблюдавший за ним заплывшими глазками, ощерился в беззубой улыбке, – это был Мамед, с переломанным носом, с разбитыми зубами. Он пролежал в санчасти несколько дней, затем был отправлен в госпиталь. На этот раз держать его долго не стали. Через месяц он вернулся в часть.

Осенью зенитная батарея заступила на боевое дежурство, подменяя ракетчиков, находившихся на учебных стрельбах в Казахстане. Точка находилась на плоскогорье в нескольких десятков километров от Нахичевани. Два одноэтажных здания стояли в лощине между холмами. В одном была казарма, в другом – столовая и продуктовый склад, совмещенный с каптеркой. Здесь, после того как людей развели по работам, выяснилось, что Мамед вновь остался не у дел, и его отправили на кухню, где он сам себя назначил заведующим. Дембелей в части уже не осталось – все они были заняты на дембельской стройке. В части распространилась такая традиция: за месяц до увольнения старослужащим давался фронт работ, будь то возведение стены, рытье котлована или любое другое подобное занятие. Как только они заканчивали работу, им тут же выписывали проездные документы, и они уезжали домой.