Александр Дюдин - Сестры

– Где же ты тут посидишь?

– А вот тут, – Ира отошла от дороги и устало села прямо на снег. Как хотелось Марии не только сесть, а вот лечь в этот сугроб и раскинуть гудевшие руки и ноги.

«Вот так и замерзают: устанут, сядут отдохнуть и не заметят, как уснут. Нет, нельзя, идти надо». Утопая в снегу по колено, Мария подошла к подруге и протянула руку:

– Вставай, так замерзнуть можно, – Ира сидела с закрытыми глазами, сжавшись в комочек, засунув руки подмышки. – Я кому сказала, вставай! – повысила голос Мария. Ира не шелохнулась – уже спала. Мария подняла ей голову и, сжав зубы, изо всей силы ударила ее по лицу один раз, другой. Ирка испуганно открыла глаза, вскочила.

– Ты что, одурела? – возмутилась она.

– А чего ты спишь? – взяла ее за плечи. Толкнула к дороге. – Иди!

– Ты чего толкаешься?

– А чего мне смотреть на тебя, как ты замерзать будешь? Может быть, рядом присесть и вместе замерзнуть? Навязалась на мою шею! – На глазах Ирки выступили слезы обиды. – Спасибо, оценила.

Откуда силы взялись, зло шагали рядом. Торопились, а шли всё медленнее и медленнее, еле волоча усталые ноги. Уже слепая ночь закутала землю и приумолкнувших девчат, когда за поворотом дороги засветились огоньки домиков. Как они обрадовались! Какими уютными и желанными казались эти темные избушки с желтоватыми маленькими оконцами. Девочки закричали, замахали руками, побежали, но вскоре задохнулись: тяжело дышать морозным воздухом – обжигает горло, легкие. Перешли на шаг. Старались идти быстрее, а казалось, стоят на месте. Огоньки всё отодвигаются и отодвигаются, словно смеются над ними.

– Смотри, овчарка! – остановилась Ира. – Впереди, пересекая дорогу, в темноте быстро скользили легкие тени одинаково больших собак, идущих гуськом к лесу.

«Волки! – испугалась Мария и застыла на месте. – Где им, овчаркам, здесь взяться? Целая стая!»

– А, может быть, это волки? – повернулась к ней Ира.

– Что ты, собаки деревенские, трусиха! – успокоила ее Мария, а у самой не то от страха, не то от холода затряслась челюсть, и она никак не могла сдержать дрожь. Стая скрылась в темноте. Но сил идти быстрее уже не было. Еле доплелись до крайней хаты.

Постучали в заледенелое окно. Залаяла собака, ее лай подхватили другие, целый хор повис над деревней. Вот заливается звонко, как колокольчик, какая-то маленькая звонкоголосая собачонка, ей солидно вторит басом, бухает большой пес. Звякнула щеколда, завизжала калитка. На голове старухи накинута старая шубенка.

– Вам кого, девчата?

– Пустите переночевать. Из города мы, вещи пришли менять.

– Заходите, – она пропустила их перед собой.

В маленькой избе жарко натоплено. На столе слабо светила керосиновая лампа с закопченным стеклом. Фитиль, из экономии, прикручен. Одну четверть избы занимала русская печь, на ней торчали косматые головенки ребят: мал малого меньше. С полатей с любопытством свесили головы еще четыре девчонки постарше. Когда женщина сняла шубейку, поправила белый в мелкий синий горошек платок, оказалось, что она не так уж и стара, лет сорока восьми. Худая, высокая, жилистая, словно деревянная. Двигалась на длинных ногах, как на шарнирах. Молча открыла подпол, достала оттуда неполную крынку молока. Вынула из чугуна оставшуюся от ужина картошку в «мундирах». Подвинула к ним соль.

– Ешьте, чем богаты, тем и рады, – сказала приветливо. – Хлеба нет, не обессудьте.

Утром Мария на свои пожитки наменяла четыре ведра картошки.

– Как донесем, чтоб не замерзла в такой мороз? Целый день идти.

– Что же вы ничего с собой не взяли? Эх вы, дети, бестолковые дети. И мне дать вам нечего! – сокрушалась хозяйка.

– Давай, Марийка, пополам поделим и насыплем за пазуху!

Завязали туго рубашонки у пояса, насыпали картошку через ворот, прямо к голому телу.

– Ничего, в бане отмоемся, – утешала Ирка, лязгая зубами от холодной картошки. Еле натянули платьишки. Стояли посреди хаты круглые, бугристые, смеялись, глядя друг на друга. Застегнуть пальто помогла хозяйка.

Обратно повезло: только отошли от деревни, их догнал старик, ехавший в санях на пегой старой кобыле с отвисшей губой в куржаке. Остановился.

– Вам, девки, куда?

– В город, дедушка, – обрадовались девчата.

Посмотрел: одежонка плохонькая. Снял тулуп, бросил в сани, посадил их в него, закрыл с головой. Сам остался в одном рваном полушубке. Не сходятся полы тулупа у девчонок, сидят торчком, согнуться мешает картошка. Держатся друг за друга, хохочут. Всё равно теплее. Прикрывает тулуп от холодного потока воздуха, бьющего в спину. Разговорились, старик оказался председателем колхоза. Тоже едет в город.