Александр Дюдин - Сестры

Валя схватила сына за ноги, опрокинула вниз головой, ударила по спине раз, другой. Карамелька выпала изо рта Мишутки, стукнула об пол, покатилась под кровать. Покраснев, Мишутка закричал.

– Разве так играют? – упрекнула Валя мужа, прижав сына к плечу. Напоила водой. Малыш, плача, терся носиком о плечо.

– Ешь, картошка на столе. Мне пора его спать укладывать.

Сергей взял картофелину, руки дрожали.

– Фу, черт, не могу прийти в себя, – бросил картошку обратно в кастрюлю. Подошел, обнял обоих, уткнулся головой в Валино плечо. Постоял немного, поцеловал жену в нежные губы.

– Умница. Не растерялась, – снял с гвоздя шинель, взял американские ботинки. – Посмотрю, у кого совсем развалились, отдам.

– Постой, на заводе съешь, – Валя сунула ему в карман несколько картофелин.

– Побежал. Обеденный перерыв кончился. Утопят еще станины в неокрепший бетон, будет перекос, придется переделывать. Не жди вечером. Не знаю, когда удастся прийти. Да, самое главное забыл сказать: я подал заявление в партию.

Еще рассвет не снял черный занавес с окон, а девчонки спрятали по куску хлеба за пазуху, чтобы не застыл, и пошли.

Развесил седые космы мороз по деревьям на безлюдных улицах. Спали черные, замерзшие громады пятиэтажек, отчего становилось еще холоднее.

– Градусов под сорок, не меньше, – кутая нос в шаль, зябко стукая зубами, еле выговорила Мария.

– Если бы не ветер, было бы терпимо, пойдем быстрее, – отвечала Ира. Вышли из города, пошли лесом – стало теплее. Здесь тихо, да нагрелись от быстрой ходьбы. Совсем рассвело, когда показалось поле. Снега мало, потрескалась стылая земля. Скользкая, в смерзшихся кочках дорога. Серой мохнатой массой вдали шевелился лес. В поле пусто, ни души, тоскливо, холодно. Небритой щетиной торчит стерня сквозь тонкий снег. Высокими, сломанными кустиками сиротливо дрожит у дороги серебристая полынь. Шагают широко столбы, гудят от мороза провода. Упал длинными кусками куржак, потревоженный взъерошенной вороной. «Кар-р!» – простуженно захрипела она и полетела в сторону леса.

Продувает плохонькую одежду. Головы закутаны платками, остались одни глаза с капельками льда на ресницах, который время от времени тает, склеивает веки, вода заливает глаза, плохо видно. Они останавливаются, вытаскивают замерзшие руки из старых варежек, снимают ледяные бусинки разбухшими от холода, красными пальцами, скорее прячут руки в рукава, поджимая пальцы. По щекам бегут холодные ручейки и тут же стынут, обжигая кожу. Шали сначала намокли от дыхания, липли к ноздрям, мешали дышать. Девчата их немного оттопырили – те тотчас застыли, и ледяным забралом торчали перед ртом. Нос иногда касался этой твердой, ледяной корки.

Жмутся девчонки друг к другу. Всё чаще скользят замерзшие, усталые ноги, не слушаются. Держатся за руки, чтобы не упасть. А дороге, кажется, нет конца.

– Говорила, не ходи, – корила Мария подругу, – еще обморозишься, простудишься, заболеешь.

– Как я тебя одну отпущу? Вдвоем всё веселее. Не обморозимся!

Рассчитывали – «попутка» попадется, но машин нет на дороге, все на фронте. Село, в которое шли, считалось самым близким от города: километров тридцать – сорок, точно никто не считал.

К середине дня в мглистой морозной дымке повисла мутная льдинка солнца.

– Надо ж, полдня идем и ни души, вымерли все, что ли?

– Морозно, боятся далеко идти, сидят по домам. Это мы с тобой такие храбрые, что всё нипочем.

Девчата устали, но скрывали это.

– Есть хочется, давай поедим, – полезла за пазуху Ира.

Достали еще теплый хлеб, не успели пару раз прожевать, как хлеб застыл.

– А знаешь, он даже еще вкуснее, когда подмерз.

– Пить хочется, – Мария отошла от дороги. Снег смерзся. Она отломала кусочек ледяной корки и, похрустывая, стала есть с хлебом, небольшими кусочками. Ее примеру последовала Ира.

– Ты помаленьку откусывай, а то горло застудишь.

– Что ты всё обо мне печешься, не маленькая, – обиделась Ира.

– Не обижайся, правда, боюсь, как бы ты из-за меня не заболела.

– А ты поменьше бойся.

Хлеб съели, а есть еще больше захотелось. Мария отломила еще немного снежной корки, шла, клала в рот маленькими кусочками, утоляя жажду. Вскоре язык онемел.

Спускались сумерки. Зимний день короткий. Перед ними вдали, словно мираж, колыхался в тумане темный лес. Усталые девчата молчали. К каждой подкрался страх. «А что, если ночь застанет? А если волки?»

– Нет больше сил идти, – остановилась Ира. – Давай посидим немного, передохнем.