Александр Дюдин - Сестры

– Это я, Валя.

– Подождите минутку, – трубка застукала. «Вероятно, положил на стол». Она слышала голоса, но слов не различала. «До свидания, товарищи», – услышала она отчетливо. – Это я не вам, – сказал Антон в трубку. – Минутку, ну вот теперь я могу разговаривать.

– Скажи мне что-нибудь ласковое, – попросила Валя. Антон замешкался.

– Гм. Валюха.

– Еще.

– Любимая моя.

– Еще.

Антон смущенно покашлял.

– Здравствуйте, проходите, садитесь. – Валя услышала второй мужской голос.

– Спасибо, мне лучше, – сказала она и повесила трубку.

И снова полетела, как во сне, счастливо улыбаясь. Всё внутри нее пело и дрожало от восторга. «Меня любят! И меня любят! Любимая моя, лю-би-мая!» – звучало как музыка. Ей хотелось обнять спешащих озабоченных людей и громко кричать во весь голос, на всю улицу: «Смотрите, какая я счастливая! Впервые в жизни такая счастливая!»

Вошла в квартиру и сразу спустилась на землю. Полная мойка грязной посуды. Все обедали, все торопились. Надо мыть. Надо готовить ужин. Сергей был дома, разговаривал по телефону.

– Вот, она только что вошла, – сказал он кому-то. – Сейчас согласую, – прикрыл трубку рукой. – Звонит Антон Федорович, у него есть бутылочка коньяку и лимон к тому же. Предлагает организовать совместный ужин!

Валя радостно вспыхнула: «Хорошо, только я быстренько пожарю картошки ребятам. Скажи, через часок подойдем».

– Он звонит с работы, говорит, что сам раньше не будет дома.

Дверь открыл Антон, и ласковые глаза остановились на Вале. Вкусно пахло жареным мясом. Из кухни выглянула разрумянившаяся у плиты Софья Марковна, радушно пригласила: «Проходите, я заканчиваю». Валя почувствовала себя неловко перед ней, виноватой. Всё в ее жизни до сих пор было чисто и ясно. Ей никогда не приходилось краснеть за свои поступки, прятать глаза от людей. Она жила по простым и справедливым законам общества: не укради, не обмани, не нанеси вреда другому. И вот сейчас что-то нарушилось в раз и навсегда сложившихся нормах ее поведения. Выпало какое-то крупное и важное звено. Валя была в смятении, в растерянности, чувствовала себя преступницей. Первый раз в жизни виноватой перед Софьей Марковной, перед мужем. И, казалось, никогда не будет ее поступку прощения. «Но я люблю!» – кричало, словно оправдывалось, здоровое начало ее натуры. А сложившиеся традиции, устои корили: «А имеешь ли ты право любить, если это принесет горе другим? Сможешь ли ты при этих условиях быть счастливой?»

Антон смотрел на Валю. Мысли, словно тени, скользили по ее лицу, и оно всё время преображалось, то светлело, будто солнце освещало его, то мрачнело, прикрытое тучей, и горькие складки углублялись у рта. То дрогнут губы в улыбке, то сомкнутся темные шнурочки бровей. «Вот Софья Марковна рада приходу друзей, добрых людей, – продолжала думать Валя, – и не подозревает, что один из них внесет в ее дом беду. Украдет мужа. Не десять, не сто рублей, а друга под старость лет».

Настроение испортилось. Она откинулась на стуле. Видела сбоку у Антона морщинки около глаз, на щеке, около ушей, на шее (он был старше ее на десять лет), и до чего же они были милы ей, его морщинки. Она снова хмурилась, молчала. Антон с тревогой посматривал на нее. Сергей рассказывал:

– Я видел, хитрый парень, но подумал, может быть, это предубеждение во мне говорит. Может быть, человек и правда «завязал», захотел жить по-человечески. Решил ему помочь, а он, подлец, подвел меня: машину мяса перебросил через забор и был задержан. Вот так нам дорого порой обходится доверие!

– И все-таки доверять надо, – возразил Антон Федорович. – Нельзя жить, не доверяя людям, лучше ошибиться.

– Но, я тебе скажу, чувствуешь себя препаршиво, когда тебя обманут. Этаким простачком-дурачком выглядишь, которого провести – раз плюнуть!

– Тут приходится поступиться своими чувствами. А если б он действительно захотел стать человеком? А никто не верит? Представляешь его трагедию?!

– В какой-то мере сам виноват, что вышел из доверия.

– Он отбыл за это наказание. Остаток жизни имеет право прожить как человек! На одном случае построить недоверие ко всем людям, сам понимаешь, неправильно!

– Разве я говорю о недоверии ко всем людям? Речь идет об этом конкретном случае.

– Значит, я тебя не так понял. А тут, считаю, ты поступил правильно: дал шанс встать на ноги. Но он не воспользовался такой возможностью – для него же хуже.

– Хорошо, их поймали, а если бы нет? Я тоже нес бы ответственность за кражу. Конечно, не перед законом, но перед собственной совестью!