Александр Дюдин - Сестры

– А Рождественский молодец, какие фонтаны отгрохал и в Комсомольском парке и на площади Дзержинского!

– Ему за эти фонтаны строгача по партийной линии «отгрохали». Отпустили деньги на строительство бани, а он фонтаны на них поставил. Не унывает, говорит: «Выговор снимете, а фонтаны останутся! А баня всё равно отомрет, так как весь частный сектор по Красному пути снесем, будем строить высотные благоустроенные дома». Я ему говорю: «Когда это будет? Не раньше, чем через десять-пятнадцать лет!» А он отвечает, что на пятнадцать лет не стоит баню строить, перебьются со старой.

– Вот и поговори с ним! – смеялся Сергей, чувствуя в доводах Рождественского долю правды.

– Смотрите, сирень листики распускает! – восхищалась Валя.

– Калущинский много внимания уделяет городу. Мне рассказывал секретарь Октябрьского райкома. «Прихожу, – говорит, – утром на работу, на столе лежат садовые ножницы, тупые-претупые. Спрашиваю дежурного: «Как сюда попали ножницы?» Отвечает: «Вчера Первый секретарь Обкома оставил». – Думаю, зачем он их положил? Наверное, кто-то ломал ветки тупыми ножницами, а он заметил. Поехал посмотреть. Точно напротив завода Белова сломанные ветки, шкурка болтается. Ладно, думаю, выясню, кто это отличился. Калущинскому не звоню, молчу, не оправдываюсь. Он сам не вытерпел, позвонил. Спрашивает: «Выяснил, кто это такими ножницами работал?» – Нет, говорю, еще не выяснил. «Я, – отвечает, – помогу тебе. Новый молодой садовник завода Белова. Садовник! Я сказал, что такими тупыми ножницами ему голову отрезать надо! Дерево-то живое, что ты его кромсаешь? Нет у него любви к природе, гнать в шею такого! Тоже мне, садовник!» – и трубку с досады бросил. – Вот так! Любить природу нужно!»

– А что если нам в кино сходить? Сегодня идет музыкальная кинокомедия «Свадьба с приданым», – предложила Софья Марковна. Приняли «на ура».

пели в унисон чувствам Вали на экране.

пел Антон Федорович, когда они возвращались домой.

И Вале казалось, что это он поет для нее. У него был приятный тенор, и в каждом слове песни звучит теплое чувство, которое выплеснулось из груди.

Валя лежала на спине, подложив руки под голову, смотрела в потолок и счастливо улыбалась. «Господи, да что я делаю? Снова теряю голову! Нельзя, нельзя! Не надо!» Перевернулась набок, поджав колени к животу, а голос его пел, и глаза смотрели на нее и говорили ей: «Я люблю тебя так, что не сможешь никак, ты меня никогда, никогда, никогда разлюбить». До полуночи она прокрутилась в постели, вспоминая вновь и вновь его легкое прикосновение, ласковое пожатие руки. «Не хочу думать о нем! Не хочу! Надо заставить себя думать о детях! – хваталась она за эту мысль, как за соломинку. – О детях!» – силилась вспомнить о ком-то из них. Встал перед глазами сын.

В субботу, меняя белье на кровати Сергея, она нашла томик стихов Есенина под матрасом, с закладками, с подчеркнутыми строчками. Почерком сына были сделаны пометки, лежала записочка: «Изучил досконально, возвращаю на место». Она взяла книгу и, когда пришел отец, отдала ему: «Если ты не хочешь, чтоб дети читали ту или иную книгу, не приноси домой, держи в кабинете. Вот ты спрятал от сына, а он показал тебе, что не тайно прочитал ее, а изучил!» Отец открывал страницы в местах закладок, смотрел на подчеркнутые строчки: «Зацелую допьяна, изомну как цвет, хмельному от радости, пересуду нет!» Сергей хохотал. «Вот паршивец! Умный парень! Догадался, почему я спрятал, думал, рано ему еще такие стихи читать!»

– Он совсем взрослый, наш сын, восьмой класс кончает, а ты всё его ребенком считаешь, – улыбалась грустно Валя. Может быть, пожалела, что сын взрослеет, а она стареет. «Тридцать шесть лет! Четвертый десяток идет к концу, а всего их отпущено человеку шесть-семь!» Ужаснулась – какая коротенькая жизнь, и какая прекрасная!» Вспомнилось стихотворение, которое ей написала Мария в день рождения:

«Не грусти вечерком, не давай, Чтобы сердце молчало. Тридцать шесть не последний рубеж. Тридцать шесть – это только начало!»

И снова зазвучало: «Не сможешь никак, ты меня никогда, никогда, никогда разлюбить». «Не хочу думать о нем, не хочу! Не надо!»

Перед первым мая, вечером Сергей, держа над головой синие картонные пропуска, спрашивал: