Александр Дюдин - Сестры

Мария в канун Нового года была в Москве, в министерстве. Главспец, утверждающая смету, раздраженно кивнула:

– Здесь вы завысили стоимость штукатурных работ!

Мария молча открыла нужную страницу справочника цен, подчеркнула нужную строку, подала ей. Она прочла.

– Ну, а здесь уже наверняка завысили! – Снова Мария открыла справочник, подчеркнула строку.

– У вас такая память? – удивилась главспец. – Вы помните каждую страницу?

– Это моя работа, конечно, помню.

Больше замечаний она не сделала. Утвердила всё без вопросов.

Мария побегала перед отъездом по магазинам, набрала новогодних подарков, довольная покупками возвращалась домой.

Приехала утром, поставила сумки на пол, открыла почтовый ящик, достала газету и письмо на свое имя, написанное незнакомым почерком. Это была анонимка, сообщающая об измене мужа.

Годовой план строительства дороги Егор закончил на четыре дня раньше срока. По этому поводу на трассе, в вагончике, промерзшие, усталые, голодные выпили. Поздравили друг друга. Закусили, как говорится, «рукавом», другого ничего не было. В поле в магазин не сбегаешь.

Около Егора всё время вертелась веселая мордастая бабенка, нормировщица. Как она попала в их компанию? Егор не мог сказать. Когда поехали домой, она подошла к нему, поежившись от холода.

– Подвезите, пожалуйста, Егор Владимирович! Вы мимо моего дома поедете, – попросила она, призывно играя глазами. Егор опьянел, горячая влага приятно разлилась по телу. План выполнил, настроение хорошее. Егор блаженно улыбался. Весь мир готов был подвезти.

– Садитесь, – открыл он широким жестом дверцу, пропустил ее и сел рядом. Дорогой бабенка сначала прижималась горячим боком, видя, что он, довольный, улыбается, закрыв глаза. Она осмелела, обняла его полной мягкой рукой и вполголоса заговорила на ухо: «Миленький ты мой, желанненький. Сколько времени сохну по тебе, карамелька ты моя сладенькая, каракумчик шоколадный!»

– Ха-ха-ха! – хохотал он, поправляя очки.

– Я до вас девчонкой в бакалее работала. А потом получилась недостача, – погрустнела она, – год выплачивала и подалась в дорожный техникум. А потом к вам, желанненький мой. Я по нему сохну, а он ничегошеньки не видит, – и поцеловала жарко мягкими губами. Голова Егора всё больше пьянела, кружилась, он проваливался в какое-то небытие, размягченный ее лаской.

– Остановите, мы приехали, – кокетливо смеясь, обратилась она к шоферу. – Может, зайдете на часок, Егор Владимирович? Чайком угощу, индийским!

К великому удивлению шофера, начальник вышел с ней.

Егор проснулся и ничего не мог понять. Чужой низкий потолок, этажерка с вышитыми уголками салфеток, пыльные цветы и шкатулочка, покрытая мелкими ракушками. В таких же рамочках, с ракушками, фотографии на стене. Маленькие оконца частного домика, покрытые льдом. Рядом, с широко открытым ртом, из которого дурно пахло, спала нормировщица, толстая, красная. Он вспомнил вчерашний вечер, обожгло стыдом. Противно до тошноты. «Вот, что делает водка. – Подумал с досадой. – Зачем мне это?» С брезгливостью посмотрел на спящую. Осторожно спустил ноги, крадучись, как вор, поспешно одевался.

– Вы, никак, уходить собрались? – сладким голосом пропела женщина. Егор вздрогнул от неожиданности, шаря рукой по полу.

– Вы не видели мои очки?

– Я их на комод положила, – встала в длинной широкой рубашке, груди мешками колыхались на животе. Пошлепала босыми ногами, подала ему очки. Обняла мягкими теплыми руками. Снова пахнуло дурным воздухом изо рта; резко, как уксусом, пахло кислым потом. Он невольно вспомнил чистоплотную Марию, от которой всегда пахло какой-то свежестью. И грудь у нее была красивая: маленькая, круглая, белая, с розовой малинкой соска. Жена скупа на ласку, зато какой желанной она была для Егора. Он расцепил руки женщины, снял с плеч.

– Слушай, Климова…

– Настасьей меня зовут, – тихонько засмеялась она мелким смешком. – Настасьей!

– Слушай, Настасья, ты меня прости, что так получилось, – он мучительно поморщился, помотал головой, – пьяный был.

– Да что вы, как дите, прощенья просите, думаете, коли, пьян, так не сладко было? И даже очень вам благодарна. Может, побыли бы еще немножко, жены-то всё одно дома нет.

«Всё знает», – подумал он, а вслух сказал:

– Дети одни, надо домой. Ты уж прости, Настасья, – бормотал он, направляясь к двери. Выскочил как из мышеловки. Шагал широким шагом, чувствуя досаду, отвращение к себе, к этой женщине. Ему казалось, что все уже знают, где он провел ночь. «Только бы не узнала Мария, зеленоглазая красавица, чистая моя, простишь ли ты меня? – почувствовал нежность к Марии. – Никогда я больше ни на кого не променяю тебя. Нет, нужно было изменить, чтоб понять, насколько жена лучше», – старался шуткой оправдать себя, и всё же чувство чего-то грязного оставалось. «Приду, вымоюсь под душем, смою эту грязь! – вспомнился резкий кислый запах пота этой толстой женщины. – А вдруг она разболтает? Как он людям в глаза смотреть будет? Ай-ай! Как плохо! Хуже некуда!»