Анастасия Разумова - Дрожащий мост

Гроза.

Я швырнул его на стол, и бумажки — его любимые, бережно перебираемые с утра до вечера бумажки, — тут же окрасились кровью. Я поднял его снова и бросил на перегородку, за которой он торчал весь день, невыносимый ядовитый гриб. Он расплющился лицом по плексигласу и сполз, оставив тошнотворный кровавый след. Он визжал тонко, словно женщина. А я ведь никогда не был особенно силен физически. Я мстил ему за Лизу, за девчонку в веснушках, мстил за себя — что мне всегда теперь паршиво и одиноко.

Меня схватили парни-курьеры. Что-то кричали в лицо, пытались успокоить. Думаю, они одобряли меня — за Очкарика-то. Мы ведь все его ненавидели. Но то, что я начал колошматить всех вокруг, кусаться, пинать коленками, они, конечно, не стерпели. Вытащили меня из конторы и бросили у круглых мусорных баков, где вонь стояла такая, что даже в разбитый нос просачивалась.

Не знаю, почему мать приехала в участок. Кто ей позвонил? Может, это я кричал: позовите мать. Тогда я самое трусливое и отвратительное существо на свете, потому что она совсем не должна была всего этого слышать.

— Ты обвиняешь его в убийстве сестры? На основании… ботинок? — говорил коротко стриженный здоровяк в форме, и тон у него был такой, словно он очень-очень удивлен.

А я несколько секунд знал , что это Очкарик. Помрачение или озарение — не скажу, что это было. Но уже прошло.

— Не обвиняю, — ответил я. Рот мой был полон крови, и когда я заговорил, кровь потекла по подбородку. Мать вскрикнула. — Вы говорили, что она, скорее всего, была знакома с убийцей и доверяла ему, потому что сама пришла на Концевую… — мать прижала платок к глазам. — Моя сестра не могла знать и уж точно — доверять этому ничтожеству, — я кивнул в сторону Очкарика.

Очкарик протестующе вякнул. Где-то очень далеко громыхнуло.

— Что же тогда? — спросил здоровяк в форме строго, будто директор в школе.

Что? Гроза, — хотел я сказать, — девчонка с веснушками. Прах, растворяющийся в воде. Дрожащий мост. Мы все чего-то боимся. Потому что мы все чертовски неприкаянные люди. Понимаете?

Пусть бы меня посадили за решетку. В тот миг я был готов и даже жаждал этого. Только зря позвали мать. Кто ей позвонил?

Сначала мне дали умыться над ржавой раковиной, после увели куда-то, но не в камеру. В пустое помещение без окон с голым столом посредине, жутко похожее на место для пыток. А потом выпустили. Мать крепко взяла меня под руку, и мы вышли на улицу. К нам, будто только и ждал, приковылял Очкарик. Правда, он был без очков, которые я разбил первым же ударом в конторе.

— Когда это случилось… с твоей сестрой, — сказал он, — я лечился. У меня был паралич, если хочешь знать. А вам всем кажется, что я позлить вас хочу.

Он развернулся и пошел, прихрамывая, неловко раскидывая руки в стороны. Ни разу до этого не видел, как Очкарик ходит. Он ведь все время сидел за столом, сделает два шага к стеллажам — и обратно. И коробки составлял, как бог на душу положит.

Мать крепко держала меня под руку. Это не сумерки, — подумал я. Не так уж долго мы были в участке. Гроза, вот что. И когда я это понял, хлынул дождь.

Лилия, девушка, с которой я целовался перед экзаменами, позвонила на исходе сентября.

— Привет! — сказала она. — Нашла твой номер.

— Привет, — откликнулся я. — Понятно.

На самом деле, я был рад ей. Не как другу или девчонке, а как кому-то, кто еще не знает о моих летних приключениях. О том, что за мной теперь наблюдает специалист из кризисного центра для несовершеннолетних. Раз в месяц по вечерам к нам приходит женщина, сложенная из нескольких плоских скрипучих щепок. Ее широкоугольный блокнот разлинован именами подопечных: маленьких воришек, хулиганов, затаившихся психопатов, любителей таблеток и порошков. Женщина спрашивает, все ли у меня в порядке и о чем я думаю. Наверное, она мнит себя великим знатоком несовершеннолетних душ. Я отвечаю, что все хорошо, ни одной дурной мысли, в школе записался на факультатив по химии, готовлюсь к поступлению в институт, с товарищами обсуждаем проблемы Мирового океана и прочее бла-бла-бла. Мать всегда стоит в дверях, даже волосы на затылке шевелятся от ее дыхания.

Мне кажется, родители чувствуют свою вину. А может, им это внушили психологи: дескать, переживая горе, вы забыли о сыне. В общем, мне прибавилось хлопот. Еще и успокаивать мать, что уж она ни в чем не виновата. Однако летнее происшествие сдвинуло что-то вокруг. Как будто мои родители с удивлением поняли: этот глиняный истукан способен перемещаться и даже выйти из-под контроля. Со мной стали считаться — вот что произошло.