Хэрриет Эванс - Лето бабочек

Записка. Среди остальной почты. Наверное, ее просто забыли. Она была здесь, но потом потерялась.

Жди меня у Дома Бабочек сегодня на закате. Будь готова. Возьми с собой все деньги, которые у тебя есть, и все самое необходимое. – М.

Вы спросите, как могла она быть настолько уверенной, что я оставлю за спиной свою прежнюю жизнь и убегу, не имея понятия о том, что меня ждет? Но если вы спросите об этом, значит, вы не понимаете, какой холодной я стала в этом доме. Как девочка, которая плакала над умершим птенцом на тропинке на вершине холма, стала молодой женщиной, убивающей бабочек ради удовольствия, у которой не осталось в живых ни одного любимого человека, и никого, кто любил бы ее.

Я помешкала, но всего мгновение.

На другом конце длинного стола, всего лишь в десяти футах от меня, отец поднял глаза:

– Что там?

Я на секунду задумалась.

– Ничего, отец. Приглашение от Вивиансов.

– Меня беспокоит твоя плохая память, Тэодора. Я же тебе уже говорил. Мне не нравятся эти люди. Ответь отказом.

Улыбаясь, я кивнула головой, потому что он рассеял последние сомнения в моей голове.

– Да. Конечно, отец.

Ночи стали теплее, но в тот вечер в воздухе все еще витала леденящая прохлада, когда я вышла через потайную дверь за кухней и, прокравшись по мшистым мягким бугоркам на террасе, неслышно выбралась наружу. Я хорошо знала окрестности – мне не нужен был фонарь, чтобы добраться до Дома Бабочек.

Около года назад я, с разрешения отца, переместила свою коллекцию сюда. Это был старый ледяной домик, построенный с кладовкой для хранения холодных припасов для кухни. У него была купольная крыша и стеллажи из массивных каменных плит, и это было отличное место для хранения моих образцов. Подносы с мертвыми бабочками были уложены один на другой, сколотые булавками и с аккуратно подписанными ярлычками – мной, мамой и бабушкой, кому принадлежала большая часть коллекции. Самых красивых бабочек поймала она. Никто из живых, кроме меня и иногда Джесси, не видел коллекцию.

Дом Бабочек был моим единственным личным уголком: в нем было слишком холодно спать и он был слишком маленьким, чтобы им заинтересовался отец. Он смирился с моим интересом в энтомологии; думаю, потому что это удерживало меня дома и не давало мне видеться с другими людьми. Уильям Клауснер навестил нас еще раз перед отъездом в Оксфорд. А еще он мне написал: очевидно, так же переживая насчет того, что они разделят с нами фамилию Парр, как и я переживала насчет их денег. В тот вечер, когда я ушла, мне было смешно думать, что отец, наверное, уже решил, что его планы удались.

Дверь в Дом Бабочек тихо распахнулась, недавно смазанная, что было первой странностью: до того дня она всегда скрипела.

Она ждала меня там, и при виде ее мои холодные пальцы сжались в кулаки. Я пошла вперед, чтобы поприветствовать ее, но она отступила назад и сказала: «Вы посмотрите! Что, черт возьми, ты наложила в эту сумку?»

Я посмотрела вниз на крепкую, в форме буханки, викторианскую сумку, в которую побросала все, что могло пригодиться мне в новой жизни в Лондоне – я бы взяла еще больше: на верхушке, примостясь в мешочке, который мама сделала для этих целей, когда сумку стирали несколько лет назад, лежала бриллиантовая брошь – бабочка Чарльза II, которую торжественно вручил мне мистер Мурблс утром, в день маминых похорон, в мастерской, когда гроб стоял во внутреннем дворе, ожидая, когда его отнесут в церковь Манаккан.

– Прекрасная вещица, – сказал он, благоговейно держа ее в руках. И правда, видеть ее в его руках, а не на маминой блузке или джемпере, была странно и трогательно. – Тут спереди надпись. Посмотри, дорогая, сможешь прочитать?

Два передних крыла были бриллиантовые, а задние сделаны из бледного сапфира. Тельце из дорогого розового золота с крошечными, мерцающими бриллиантами на кончике каждого усика. Я перевернула сияющее, нежное создание.

– « То, что любят, никогда не погибнет », – прочитала я вслух.

Он кивнул.

– Ты знаешь, наверное, это одна из самых необычных драгоценностей из частной коллекции. Видишь, королевский герб вот тут, у основания?

Коротко подстриженным острым ногтем он постучал по нижней части тонкого золотого тельца. Я поглядела искоса и увидела герб, размером не больше блохи, под надписью.

– Очень романтично, – вздохнул мистер Мурблс. – Что бы там ни думали обо всем этом, он, кажется, правда ее любил.

Я приколола брошь к своему черному платью, и она засияла, несмотря на туманный день. Романтика этой истории никогда раньше так не трогала меня. Думаю, я просто принимала это как должное, и все же – любить так сильно, что умереть за него. Любить так сильно и все же уйти на благо государства – оставить любимую женщину, которая носит под сердцем дочь, которую ты никогда не увидишь. Наверное, он верил в это, раз написал такое.