Дженнифер Иган - Манхэттен-Бич [litres]

– А еще кто?

Табби надеялась узнать что-нибудь новенькое про Виктора Мэтьюра. В прошлом году они с Натали посмотрели “Ночной кошмар”. Налюбовавшись на Мэтьюра в купальном костюме, Табби стала его ярой поклонницей. Теперь слащавые фотографии кинозвезды, для сохранности прикрытые целлофаном, украшают ее школьные учебники.

– A-а, если ты про Виктора, то кого не было, того не было, – сказал Декстер.

– Я про него ни слова не сказала, – сдержанно проронила она. – У него есть более серьезные дела, чем шататься по клубам. Он вступил в ряды береговой охраны.

В прежние времена Табби вставала спозаранку, приходила к отцу с чашкой молока, и они вместе встречали новый день. Его поражала проницательность дочки, ее серьезное, вдумчивое отношение к разным мелочам, он воображал, что настанет день и они вместе займутся бизнесом – разумеется, легальным. Но за прошедший год эти надежды растаяли: Табби переменилась, стала причесываться под Веронику Лейк [17] Вероника Лейк (1922–1973) – американская актриса, которая ввела моду на длинные волосы, закрывающие один глаз. и страшно увлеклась доской Уиджа [18] Доска Уиджа, или “говорящая доска” – доска для спиритических сеансов, для вызова душ умерших. . Тем не менее раз в две недели, будто соблюдая некий ритуал, она по-прежнему утром заглядывает к нему в спальню.

– Ну, Табс, какие на сегодня планы?

– Мы с Натали что-нибудь придумаем.

– Что, например?

– Может, сходим в кино. А может, зайдем куда-нибудь поблизости, съедим мороженого.

Она старательно избегала его пристального взгляда, и он понял: тут замешаны мальчики. Натали прямо-таки бредит мальчиками, а Табби, повзрослев, стала, пожалуй, чересчур хорошенькой. Он, разумеется, вовсе не мечтал, чтобы его единственная дочь выросла дурнушкой, но броская красота опасна: можно впасть в зависимость от нее. Куда лучше красота скромная, неяркая, видная лишь внимательному взгляду. Табби покрыла коробочку из-под аспирина алым лаком для ногтей, насадила ее на булавку – чем не украшение на лацкан пиджака? – и назвала “Коробочкой желаний”. Скорее всего, в ней лежит клочок бумаги с тайным пожеланием. Мысль о том, что у Табби завелась тайна, неприятно царапнула его.

– Хочешь взглянуть? – спросил Декстер, протягивая дочери бинокль.

Она отрицательно мотнула головой, достала пилочку для ногтей и принялась шлифовать свои безупречно овальные ногти.

– Пожалуйста, отвечай толком.

– Нет, папа, спасибо.

– Кораблей-то – не счесть.

– Я вижу.

– Каким образом? Ты же не сводишь глаз с ногтей.

– Да я их тут каждый день вижу.

Он снова поднес к глазам бинокль, ища в беспокойной водной ряби боевую рубку подводной лодки. Сеть, протянутая поперек пролива Нэрроуз, защищает Аппер-Нью-Йорк-Бей, но Декстеру ясно: ничто не помешает субмарине незаметно обогнуть Бризи-Пойнт – на нем стоит форт Тилден – и прокрасться туда, где волны бьются о скалы чуть ниже его собственного дома. Он вглядывался в море, опасаясь появления подлодки и одновременно как бы предвкушая и даже надеясь: а вдруг она и впрямь появится?..

– На, держи. – Он сунул бинокль дочке в руки, чтобы переключить ее внимание на себя. – И смотри в оба, не лезет ли какой фриц на берег, они ведь уже делали такую попытку, помнишь операцию на пляже Амагансетт?

– Ну, что ты, папа, сюда-то им зачем лезть? Здесь же ничего важного нет.

– Как зачем – помочь тебе делать маникюр. Похоже, это дело первостатейной важности.

Она рывком запахнула халатик и гордо удалилась. Декстер злился и на дочь – за ее тщеславие, и на себя – за то, что не выдержал и сорвался. Проявил слабость.

Декстер выплеснул остывший кофе на камни и пошел в дом. В гардеробной достал из кобуры на лодыжке револьвер и запер его в специальном ящике. Повесил куртку и брюки в шкаф, рубашку бросил в угол – ее заберут в стирку – и, оставшись в одних шелковых трусах, обмылся над раковиной холодной водой. И только тогда направился в спальню. Там сладковато веяло мускусом, вокруг небрежно брошено белье. Альков с их огромной роскошной супружеской кроватью – полная противоположность суровому казарменному стилю жизни, которого жестко придерживались предки его жены, убежденные пуритане. Он прислушался: Гарриет тихонько посапывает, и он скользнул к ней в постель. Горевший в женином будуаре светильник выхватил из сумрака ее скулы, ее манящие губы. До чего же она хороша, его Гарриет. До головокружения хороша. С чего он взял, что ее дочь будет менее красива? Даже во сне Гарриет выглядит бесстрастной; стало быть, Декстер должен разбудить ее страсть. Этим он и занимается еще с той поры, когда ей было всего шестнадцать лет: он тогда развозил клиентам спиртное и упросил ее ездить вместе с ним, а вечерами прерывал свой бизнес, чтобы в лунную ночь где-нибудь на тыквенном поле на Лонг-Айленде всласть потрахать Гарриет, задрав ей на голову красивое девичье платье, осыпанное палой листвой. А тут к ночи в нем накопился немалый заряд раздражения, оно требовало выхода, точно скаковая лошадь, подрагивающая от нетерпения у стартовой калитки. Пора действовать? Он всегда готов. Гарриет даже не успела проснуться, а он уже был в ней.