Дженнифер Иган - Манхэттен-Бич [litres]

– Эта госпожа “Симэн” – девушка с характером, – добавил Киттредж и подмигнул. – Мы делали двенадцать узлов в час.

– Двенадцать?! – изумился Эдди.

Все знали, что грузовые суда типа “Либерти” – тихоходы; двенадцать узлов в час – это для них максимальная скорость. Может, жизнерадостность и американский напор капитана постепенно передались и кораблю?..

В носовой части судна три иллюминатора были открыты; внезапно в них ворвался свежий бриз. Вдали смутно виднелся Сан-Франциско: голубые, желтые, розовые пятна. Светлый город. В залах профсоюзов и в моряцких церквах из уст в уста передавали жуткие истории о событиях на Восточном побережье: подорванные торпедой танкеры горят, точно праздничный фейерверк; в страшном Северном море люди в спасательных шлюпках, не добравшись до Мурманска, насмерть замерзают с веслами в руках. Здесь, дома, эти ужасы трудно себе представить. Со времени трагедии в Перл-Харбор прошел год, и Эдди провел его примерно так же, как капитан Киттредж: судно разгружалось в море, недалеко от берега, – и никаких увольнительных; однако явной опасности тоже не было, особенно к концу сезона тайфунов.

Каюта Эдди находилась на палубе, по правому борту ближе к корме, рядом с судовым лазаретом. Каюта тесная, без затей: койка с выдвижными ящиками, узкий стенной шкаф, рабочий стол, умывальник. Но для Эдди, привыкшего довольствоваться одним рундуком на двоих, а то и больше, столь обширное пространство для него одного казалось непозволительной роскошью.

Разбирая дорожный сундучок, он наткнулся на запечатанный конверт; на нем аккуратным учительским почерком было написано: “Вскрыть позже ”. Наверняка его подложила в сундучок Ингрид, молодая вдова, с которой он три недели назад познакомился в Сан-Франциско. Озадаченный и раздраженный, Эдди сунул конверт в ящик стола и направился в рулевую рубку: пора заняться своими прямыми обязанностями. Он пролистал судовой журнал, проверил, когда бьют склянки и пользовались ли сигнальными флагами. Эдди уже дважды ходил в плавание на судах типа “Либерти” и знал “Элизабет Симэн” как свои пять пальцев: на судах серийного производства одинаково все, вплоть до последнего обитого клеенкой рундука. Из окна рубки он наблюдал, как в трюм номер два загружают точно такие ящики, как те, что он видел с Телеграф-хилл. И не ошибся, это самолеты, “дугласы-А-10”. На ящиках надписи на кириллице.

Он спустился со средней надстройки и вернулся на главную палубу. В трюм номер три, в кормовой части, опускали тарные грузы общего назначения: мешки с цементом, консервированную говядину, яичный порошок, сапоги. Эдди поднялся на корму, где стояли пушки, поздоровался с вахтенным артиллеристом; это был лопоухий юнец, постриженный небрежно, как все новобранцы, и у Эдди защемило сердце. Ни один моряк не хочет служить артиллеристом на торговом судне; тем не менее в личном составе каждого сухогруза имеется канонер военно-морских сил – на случай нападения.

Спустившись с орудийной палубы, Эдди заметил, что крышка люка, ведущего в машинное отделение, приоткрыта. По уставу спускаться туда могут только офицеры, но палубная команда знает, как раздобыть ключи. Эдди тоже прекрасно это знал и сам не раз ими пользовался. Если нужно высушить белье, лучше места, чем машинное отделение, на корабле не найти.

Эдди решил выяснить, кто повинен в таком явном нарушении дисциплины и стал спускаться в знакомое, отдающее машинным маслом теплое нутро корабля. И тут же едва не столкнулся с чернокожим боцманом: нигериец шел вверх по тому же трапу.

– Как?.. Вы… – забормотал боцман; от удивления и досады он, против обыкновения, потерял дар речи. – Как прикажете понимать? Вы лишились рассудка и взялись проверять, явилась ли на работу моя палубная команда?

Но Эдди был готов к атаке, а это важное преимущество.

– Вовсе нет, боцман. Теперь у меня имеется удостоверение третьего помощника, – сказал он и впервые по-настоящему обрадовался этому повышению.

Как большинство боцманов, нигериец относился к офицерам без всякого уважения. Мало того, он презирал крепких моряков, которые становились офицерами; таких обычно называли “поскребышами”. Эдди уловил на темно-коричневом выразительном лице боцмана еле сдерживаемое презрение.

– “Поскребыш”! – издевательски-льстивым голосом произнес он. – Поздравляю, сэр! У вас это первый рейс в новом ранге?

– Вообще-то да, – признался Эдди.

Сердце у него забилось чаще – как всегда при попытке соперничать с боцманом в остроумии. Тот гвоздил собеседника словами, и Эдди балдел, точно боксер, получивший удар в голову. Он никак не мог привыкнуть к манере речи боцмана: такое высокомерие – и у кого? У негра!