Ноэль Наварро - Современная кубинская повесть

— Не робей, брат, заработаешь там много денег.

И еще сказала на нашем родном языке слова, которые любила повторять бабушка:

— Quen saleu ben de marzo, ben salirá de mayo [210] Кому в марте добрая дорога, тому в мае — удача (галис.) . .

А я уезжал из дома третьего марта тысяча девятьсот шестнадцатого года, и холод был такой колючий, что все кости прозябли. На прощанье глазами весь дом обвел, чтобы все до последней мелочи запомнилось. Ничего в нем не было особенного, ни красы, ни простора. Но это мой дом, не чужой, и родился я в нем третьего марта одна тысяча девятисотого года: свой день рождения я не забываю. Крестили меня дома. Церковь от нашей деревни далеко, так что дедов приятель — пономарь пришел к нам домой, окрестил меня, как положено, и дал имя Мануэль Хосе де ла Асунсьон-и-Руис.

Холод — мой злющий враг, должно быть потому, что в день, когда я родился, по крыше стучал здоровенный град. Дом часто встает перед глазами, не теперешний, а тот, который я оставил в первый раз. Пожалуй, в нем мало что переменилось: на том же месте каменная лестница и патио, где курам бросали маис, и виноградник — какой был виноградник! — который рос прямо перед окнами комнаты. Сколько лет минуло, а как вспомню — тоска нападает. Теперь и в помине нет таких прялок, на которой моя бабушка сучила льняную нить. Да… у всех галисийцев родное в душе. Но я, раз такое завязалось, должен был уехать. А вообще-то уезжали тысячи и тысячи, настоящее бегство, по-другому не скажешь. Словом, взял яблоки, хлеб, бутылку вина и двинулся на станцию, к поезду. Пока дошел, все ноги стер в альпаргатах. От нашей деревни до железной дороги путь неблизкий. Станция — вонючий, грязный сарай, честное слово. Людей набилось — тьма. Матери и отцы никак не простятся со своими сыновьями, девушки плачут в голос, суета страшная: кто туда, кто сюда… Меня никто не провожал, я ведь, считай, тайком удрал из деревни, зачем же других впутывать. Да и вообще я не терплю прощаться. Поди знай, когда снова свидишься с приятелями. В жизни надо смотреть вперед и не поддаваться печали. Вот что главное! На станции я прикупил хлеба, выпил крепкого бульона и сел на скамью, вокруг которой понаставили корзин с цыплятами. В порт Виго ходил один-единственный поезд в четыре часа дня, и я успел вдоволь насмотреться на зареванных женщин.

Что было, то было, но теперь скажу: девушки, которые обливались слезами, повыходили замуж за других, а их тогдашние женихи не успели ступить на пристань в Гаване, как пустились искать мулаточек.

В Галисии шел слух, что кубинские мулатки поджидали переселенцев прямо в порту и тут же приглашали пить ром. Это напридумывали «крючки», чтобы заморочить людей. На всем белом свете нет бессовестнее тварей, чем эти «крючки». Половину Галисии взяли на обман своими сказками про Америку. До того они хваткие, цепкие — жуть! Вообще-то многие из них наполовину мавры — отсюда и хитрость и коварство. Они свою выгоду имели, когда заманивали на пароходы побольше народа, потом-то я понял. Вот и городили всякие чудеса про Кубу. Мол, там деньги к ногам падают, как манна небесная, а народ без устали пляшет румбу да играет в разные игры на деньги. Ясное дело, что эти «крючки» были вербовщиками, которые наживались на бедняках. Им чем больше завербовать, тем больше навару. Людей везли точно стадо. Помню, намаялся я на этой станции порядком. Ноги стерты до крови, голод мучает, а ты сиди — жди. И главное — совсем один. Деревня где-то далеко. Впервые в жизни я попал в людскую толпу, и меня точно водой куда-то смывало. На станции в разных углах продавали пончики, почтовые марки, дешевые шоколадки и розарии [211] Розарии — четки для католических молитв. . Чтобы все как положено — ешь и молись. Пока ждали поезда, я познакомился со многими ребятами, большинство — мои одногодки, а кто и помоложе. И все собрались на Кубу.

Бенигно, спасибо ему, угостил меня шоколадом и грушами. Потом вместе ехали до самого порта. Сели рядом, и Бенигно стал рассказывать о своей невесте: вот, мол, оставил ее и все такое. А я точно воды в рот набрал. Оно и понятно, когда на совести такой грех.

— Слушай, парень, ты что таишься? Будто у тебя рот на замке.

— Да нет, я такой от природы, но веселую компанию люблю.

— Ехать-то долго, без разговора скучно.

— Вот и говори, говорун, а я послушаю.

Ну, и выслушал все про его жизнь. Конечно, насочинял он много, где правда, где ложь — не разберешь. Но у него были деньги, и мы хоть ели досыта. Его в Гаване ждала работа. Дядя обещал устроить разносчиком угля. Бенигно и не подозревал, какого лиха он хватит в гаванском пекле. Годы молодые, ехал счастливый, надеялся, как все, что судьба улыбнется. Его мать плакала на станции навзрыд, дала ему образки разных святых и скапулярий.