Ноэль Наварро - Современная кубинская повесть

— Я люблю тебя, Касимира. Давай будем вместе всю жизнь.

Она почти не говорила. Все оглядывалась, боялась, как бы нас не увидели. И то правда: маленькая деревня страшнее большого ада, а наша — одно название, что деревня. Соседи, конечно, ничего не знали про нас. Подозревать — подозревали, да не больше. Страх Касимиры и мне передался, и в голову полезли всякие мысли. Но я глянул, какая она красавица, и со мной сделалось что-то странное, я снова захотел ее до смерти, а она ни в какую, стоит хмурая — не подходи. Нет, я ей, конечно, нравился, только она казнилась за все, что позволила за камнями и потом на реке. Да и вообще, эти смелые женщины чуть что — и на попятную.

Все-таки я отозвал ее в сторонку. У меня в памяти тот день навсегда остался, ведь больше мы с ней не виделись ни разу в жизни. А она первая моя подружка… У меня все было готово: чемодан сколотил деревянный, деньги на билет собрал… В мыслях уже в Америке. Не столько думал о Касимире, сколько о пароходе… В общем, уговорил ее — мол, надо сказать два слова, и она согласилась. Сначала протянул ей подарок: образок пресвятой девы Кармильской, который украл у матери.

— Пусть она соединит наши жизни.

Говорю, а сам не верю в свои слова, но образок был бронзовый и блестел очень красиво. Касимира его взяла, сунула за вырез платья и спрашивает:

— Мануэль, что ты со мной сделал?

— Это по любви, Касимира.

— Мануэль, ну, скажи, зачем ты уезжаешь?

И я ей сказал то, что заранее приготовил, и даже теперь могу повторить те слова без запинки сто раз:

— Casimira, vou pra Habana donde dicen que se ganan moitos cartos, e en canto teña alguns xuntos, volverei pra casarme contigo [208] — Касимира, я еду в Гавану, там, говорят, можно заработать много денег, когда накоплю побольше, я вернусь, и мы поженимся (галис.) . .

Касимира мне ни слова в ответ. Только смотрит в самые глаза. И я одеревенел. Упрашивал ее что-нибудь сказать, а она будто немая. Попроси она тогда: «Возвращайся, Мануэль, я буду ждать», может, я и собрал бы какие-нибудь деньги да вернулся к ней. Но где там — ни полслова из нее не вытянул. На том все и кончилось.

Через несколько дней поползли слухи, что я испортил Касимиру, сделал над ней дурное против ее воли. Ну, и пришлось пулей выкатываться из деревни, потому как меня в любую минуту могли схватить жандармы, а они при оружии. Да, всего накопилось через край — война в Марокко, проклятая военная служба, вечная голодуха и вдобавок ко всем бедам история с Касимирой. Я решил: с меня довольно, есть только один путь… В Галисии такая пошла чертовщина — хуже некуда. Молодых ребят посылали в Марокко на верную смерть. Мало кто оттуда возвращался. Марокканцев, считай, даже не убивали, в первую очередь думали о наживе, а не о войне. Сами испанцы продавали оружие марокканцам, чтобы те убивали наших парней. Вот где паскудство! Как раз в эту пору появились большие пароходы, немецкие и голландские, которые увозили людей в Америку. Эти пароходы не сравнить с нашими старыми посудинами, которые тащились из Виго или Кадиса около месяца.

В провинции Понтеведра жизни никакой — сплошная спячка. Надо было искать новое место на белом свете, хоть и болело сердце за все, что оставлял. У нас говорили: «В Понтеведре спи без просыпу, в Виго трудись — не ленись». Но это одни слова. В Виго тоже никакой другой работы. Везде одно — гни спину на земле и в жару и в снег, ну, сущий ад, сущий ад. А там, на Кубе, все больше мулаточек мяли, не виноград… Мой дед виду не подавал, ходил ни веселый ни грустный. Каждый день мне с усмешечкой: «Сколько звезд на небе, посчитай, раз тебе наскучил здешний край!» За шуткой прятался, знал, что будет тосковать по мне больше всех. Как-никак, на беду ль, на радость, вырастил меня он.

— Вот уедешь — напьюсь в дым за твою удачу! — сказал дед.

Небось так и сделал. Вина у него хватало. И поплакал, наверно, вместе с бабушкой. А уж я, по правде, обревелся, пока оставлял позади тропку за тропкой. Несусь пулей, с вещами, а слезы так и льются. И все из-за того, что моя мать ничего не поняла. Бог ведает, о чем она думала, увидев меня с чемоданом. Да… западет в голову какая-нибудь мысль и разом изменит твою судьбу. Это уж точно, и спору быть не может.

В ту ночь я глаз не сомкнул. Пялился в темноту, как проклятый. Знал, что утром уезжать, вот и не было сна. Дед бродил по дому туда-сюда, не ложился. И сестра Клеменсия — тоже. Она все плакала, тихонько всхлипывая, чтобы я не услышал. Так все было, точно в доме кто при смерти, вернее, я сам, потому что расставался с ними, а насколько — одному богу известно. Моя сестра спозаранку уложила в корзину хлеб и яблоки и поставила ее на наш дощатый стол.