Ноэль Наварро - Современная кубинская повесть

Хорхе задерживает дыхание, твердя про себя: «Прана дает мне радость, бодрость, любовь, силу». Потом выпускает воздух через правую ноздрю, снова делает вдох, выдыхая уже через левую ноздрю, и повторяет это упражнение двенадцать раз. Однако страх, уныние, слабость и прочие горькие чувства, преграждающие путь к моральному совершенствованию, не исчезают и после упражнения, они пронизывают его мозг. Он понимает, что от надвигающейся угрозы не убежать; невозможно усилием воли на время превратиться в крохотную точку в пространстве, чтобы потом, когда беда рассеется, подобно грозовому облаку, вновь обрести прежний облик и обычное спокойствие. Война докатится и до его дома, думает он, и он не сможет избежать ее последствий: рухнут эти стены, картины, потолок, рассеченный, как шрамом, давнишней трещиной; исчезнут в пламени двери, шкафы, полки с книгами, в которых говорится о глупых пророчествах, абсурдных чудесах, таинственной способности предсказывать будущее, о карме [197] Карма — в индуизме закон воздаяния за добродетельное или дурное поведение. , метафизике, алхимии, магии, теософии — обо всем этом нагромождении доктрин, идей, иллюзий, на которые он убил лучшие годы жизни. Развеются по ветру его звездные карты; его собрание молитв на разных языках — хинди, латыни, древнееврейском, каком-то неизвестном языке, арабском; календари, отмечающие движение солнца и других светил, даже самых далеких звезд; его стенографические записи — ряды механически выведенных значков; муслиновая ткань, бамбуковая трубка, вощеная нитка для очищающих священнодействий; циновка, скамеечка, палка; фантазии, комедия, закончившаяся ничем раньше времени — без аплодисментов, наград, утешительных слов. Ракетный кризис разворошил и смел весь этот умственный хлам, заставив уразуметь, что человек не может жить — как бы он того ни хотел — под стеклянным колпаком, предаваясь медитации и попивая козье молоко, в ожидании мнимого перевоплощения и будущей свободы, поскольку он — частица и продукт общества, тревоги которого, к счастью или к сожалению, неизбежно его касаются, задевают, волнуют. Сейчас, например, он не может провести границу вокруг своего квартала и объявить обеим сторонам о нейтралитете, как будто бомба способна поражать избирательно и радиоактивное излучение не распространится за эту черту. Потому что он живет в том же городе, на том же острове, там же, где эти девушки в форме милисиано, Давид, коммунисты, атеисты, народ, который, конечно, верит в план социальных преобразований Фиделя Кастро и готов пойти на любые жертвы. И потом, он не может и не хочет поспешно бежать в Соединенные Штаты, как Хайме и его семья, ведь и туда доберутся ракеты; а пока госдепартамент США потрясает снимками этих ракет, сделанными с самолета, и называет места их дислокации: Гуанахай, Ремедиос, Сан-Кристобаль, Сагуа-ла-Гранде. Хорхе не обладает даром раздвоения, способностью присутствовать одновременно в двух местах, как святой Франциск Ксаверий; ему неподвластны анабиоз, каталепсия и магия факиров, умеющих на длительный срок приостанавливать жизненные функции организма, а затем усилием воли возобновлять их. Ему не хватает смирения Иова, который стоически перенес гнев господа и, пораженный проказой, обсыпанный пеплом с головы до пят, терпеливо ждал божьего прощения. Хорхе просто погибнет в этой войне, о глубинных причинах которой он до последнего времени не желал знать, — ведь все равно никто и ничто не в состоянии изменить законы кармы, объясняющие земные страдания и неравенство. «Однако незнание — еще не аргумент», — размышляет он, поднимая голову и ложась ничком на пол в позе кобры, чтобы обрести уверенность в себе и преодолеть комплекс неполноценности.

Внезапно Хорхе замирает, не закончив упражнения, и прислушивается к гимну, который поют на улице десятки взволнованных голосов. «Кто за Родину пал, будет жить», — повторяет он, и слова эти кажутся ему исполненными глубокого смысла. Они означают, что человек не исчезает бесследно, не переселяется в сомнительные потусторонние миры, а продолжает жить, хотя и умирает, в других людях, которых становится все больше и больше. Так сказал ему — в других выражениях — племянник в тот день, когда хотел убедить, что Екклезиаст ошибался и время умирать может сосуществовать со временем рождаться, строить, насаждать и любить, символизируя не агонию и гибель, а зарождение, созидание, связь с общим делом. Где-то сейчас Давид, этот романтик, к которому Хорхе испытывает сложное чувство привязанности, сочувствия, уважения и некоторого осуждения за его разрыв с родителями. Вчера он решился позвонить ему, но чей-то юношеский голос ответил: «Давид мобилизован, товарищ», закончив разговор привычным, как молитва, призывом, который только что прозвучал внизу, на улице: «Родина или смерть!» Возможно, они больше не увидятся, даже на том свете, если таковой существует несмотря ни на что, и у него уже не будет возможности сказать Давиду, что хотя он, Хорхе, и устранился от мирской суеты, он тоже против порока, преступлений, зла — всего того, что племянник называет эксплуатацией человека человеком. Как знать, не потому ли он не воспользовался билетом на самолет, который Хайме незаметно вложил ему в книгу, не поддался на уговоры сестры, не ответил на их поспешные письма, звавшие его в Майами, где нет коммунистов — что верно, то верно, — зато люди там утрачивают душу, отчуждаются друг от друга и в конце концов теряют себя. Вот почему он решил остаться, не отдавая себе отчета, что тем самым связал свою судьбу с судьбой народа, с судьбой этой щедрой земли, где он искал отдохновения для бренного тела, покоя для сердца и души, избавления от суеты, сострадания к своей бедности, возможности обрести место под солнцем и даже продолжать витать в облаках, как сейчас, тщетно пытаясь проникнуть в сокровенное. И в самом деле, пока он занимается здесь утренней гимнастикой, женщины с винтовками и инструментами в руках садятся в грузовики и едут охранять жизнь и имущество людей. Эта мысль потрясает его, краска стыда заливает лицо, мешая следить за дыханием и положением тела. Внезапно эти упражнения кажутся ему несерьезной игрой — не более того. Он встает с пола и направляется в угол комнаты, где стоит фарфоровый таз с теплой дождевой водой, чтобы умыться. Ему надо поскорее привести себя в порядок, одеться, спуститься вниз, зайти в Комитет защиты революции и сказать: «Я готов помогать вам во всем, сеньора председательница». Или ее следует называть «товарищ»?