Славко Яневский - Неразделимые

— Держи, Клин, не отдавай… Твое право, раз никто больше не догадался!

— Чего там, с таким помощником! Завидная опора! — Даркины телеса будоражили многих.

— Три лошадиные силы, не меньше!

А те, в окне, молча ждали, когда Клин и Дарка закончат свое дело. Пере внес поправку:

— Нет, в нем кило сорок будет.

— В чем? А, да… Гляди! Гляди! — повторял Бабца напряженно, снова только себе, не замечая Пере, в голову ему пришла неожиданная идея.

— «Его право!» — злился Пере. — Никому дела нет… — Пере обидело пренебрежение Бабцы. А винил он себя, никак не мог совладать с презрительной ухмылкой на губах, она всегда выдавала его мысли. Последняя же была: «Об одном думает — как бы себя прославить!» И это о первом человеке на селе!

— Ну да, — продолжал Пере более мирно, — этот камень каждый знает. Один раз мой тесть чуть ногу на нем не вывихнул. Только и ждали, кто бы его…

— Да замолчи ты! — Бабца боялся, чтобы тем, внизу, кто-нибудь не помешал.

А Пере снова кипел, еще больше — понимал, что Бабца и на сей раз не принимает его в расчет.

— Если лоцману нет дела, и никому другому нет дела… так мне чего же, — сказал Пере запальчиво. Теперь он казался довольным, хотя чуть зубами не скрипел (а Бабце уже приходилось такое слышать), глядя, как Клин и его жена Дарка, не щадя сил, совершенно открыто, даже с видом мучеников, будто старались для общего блага и уж никак не противозаконно, не спеша тащили камень по носовой палубе. Искали, куда его положить, чтоб не нарушить равновесия катера. — Хм, — сказал Пере, — как бы днище не чиркнуло о дно. Ха, ха, ха… — Он, как и остальные, понимал — все решилось точно так, как и ожидалось. Камень прельстил Клина и Дарку, и на то были веские хозяйственные, рыбацкие резоны, на которые они и поддались.

Вот и я говорю, сотня лет прошла, как нанятые мастера вытесали прекрасные белые камни и уложили их один к одному. В те времена гордость творца и неприятие алчности были в такой же высокой цене, как сегодня жульничество. Честь труженика была высока, все делалось на совесть. Новая набережная противостояла ураганам и штормам, о нее разбивались коварные глубинные водовороты. В старину ходили на веслах и под парусом, на баркасах и шхунах. В ту пору лоцман кружил по заливу, как коршун, его и звать не надо было. Трудовые, рабочие традиции были прочные и крепкие, такие же, как у строителей и мореходов. А недавно, лет пять назад, моторный бот подхватило течение, понесло и ткнуло носом в причал, он и выбил камень, точно зуб, на глазах у многочисленных бездельников перед кафаной.

Вот Клин и погрел руки.

— Корму немного подымет, — повторил Пере, делая вид, что он тоже умеет говорить сам с собой.

— Он за это ответит, не бойся.

— Для сардин камень тяжеловат. Зато для пршуты в самый раз.

— Для пршуты, да, — произнес Бабца тихо, раздумчиво.

Перед кафаной еще восклицали: «Хороша! Другой такой не найти!»

Клин и не слушал, а Дарка, польщенная вниманием, время от времени бросала взгляд на зрителей.

Они знали, Клин и Дарка, что люди смотрят на их труды здраво. Никому и в голову не могло прийти помешать им. Отошли от берега, набрали ход, начадили, уселись поудобнее на корме, каждый на свое место и — в путь. Лук не ели, луком не пахнет.

Представление закончилось, Бабца деловито подвел итог. Повернулся, твердо посмотрел на Пере и сказал как отрубил:

— Заплатят они мне за этот камень, посмотришь!

— А что?

— Заплатят, не бойся!

Ну, пойдет писанина, испугался Пере, но выпрямился, вытянул руки по швам. А когда увидел, что шеф направился к выходу, осмелел и окончательно успокоился, услышав сказанные в дверях слова:

— Сегодня же вечером заплатят, я тебе говорю!

В кафане, глядя, как Дуйо тасует карты, Бабца сквозь зубы сказал Бидону, тощему верзиле, но так, чтобы слышал более важный Дуйо:

— После обеда — за поле!

— На задание! Ха, ха, ха, — захохотал Дуйо. Дуйо — перекупщик, заготовитель. Телефоном зашибает большие деньги, частным образом, конечно. Он толстый, но подвижный, всегда веселый. Вместо свечки рог продаст.

— На барбулю, — проворчал Бидон. Обиженно нахмурился, но возражать не стал. Знал свое место. На войне был недолго, только последний год. Ему оцарапало палец, и он носил особый напальчник из искусственной кожи. Его подвиги «на заданиях» сельские злопыхатели ни во что не ставили. Бабца все намекал ему на «стаж» — клок сена перед носом, как у осла на гонках. Потому-то у него, у Бидона, лицо было мученическим, словно он бежал до изнеможения.