Славко Яневский - Неразделимые

Развязал я ему руки и дал свернуть цигарку. Это положено, пусть покурит.

— Крути толще, — сказал я.

Он вскинулся, закивал головой и засмеялся — точно стекло лопнуло. Свихнулся, что ли? Снова говорит:

— Вот, значит, ты какой.

— Какой?

Он глядит поверх кустов и говорит словно про себя:

— Здесь, в Боснии, я пятьдесят три дня. Сегодня пятьдесят третий. Раньше на Кавказе был. Гоняемся мы за вами повсюду. Будто с резиной воюем: то натянется, то снова ослабнет, то вы есть, то вас нет. Ни одного убитого не видели. Я был в Яйце.

— И я, — говорю.

— Без единого выстрела подходите. Ищете лазейку…

— И хоп в город, с тыла, прямо в сердце, куда выйдет. Мы ночью воюем.

— Мы днем, — говорит Гарри Клейст.

— Точно, в этом разница. У ваших офицеров пистолеты.

— И у ваших тоже, — говорит Гарри Клейст.

— И тут разница. У ваших пистолет предназначен для тебя, простого солдата. Чтоб слушался, чтоб вперед шел. Потому вы днем и воюете, чтоб вас видно было. А мы ночные отряды, можно сказать, сами себе командиры. И территория нам знакома, вся наша.

— Понятно.

— Ты не артиллерист? — быстро спросил я.

— Нет. Пехотинец. Моторизованная пехота.

Он курил не спеша, самокрутка толстая, надолго хватит. Поднял голову, посмотрел на мои руки и сказал:

— Я в аптеке служил фармацевтом.

— Об этом я тебя не спрашивал.

— Чтоб знал…

— Не хочу ничего знать, ты солдат.

— Понятно.

Цигарка его догорала. Нагнусь, подумал я, будто башмак завязать, поверну автомат и выпущу в него очередь. Пускай уйдет на тот свет, пока курит и не ждет смерти.

Окурок жжет ему пальцы, вокруг нас бескрайняя белизна. Только кусты красноватые. Что это за кусты?

— Это все Йошавка вокруг нас, — сказал он.

— Йошавка, — повторил я.

И тут мы замолчали, я боялся говорить с ним.

— Ну вот мы и на черте, — сказал я громко.

— Я на черте, а ты по другую сторону, — сказал Гарри Клейст и бросил окурок в снег.

— Все равно, главное — черта тут. Снимай сапоги.

Он медленно снял сапоги новые, целые.

— И китель.

— Холодно, — сказал Гарри Клейст.

— Ненадолго, — отозвался я.

— У меня здесь фотографии.

— Возьми их.

Он вертел их в руке.

— Не показывай!

— Да, мы солдаты, — устало произнес Гарри Клейст.

— Снимай брюки!

Снял он брюки, остался в длинных, облегающих исподниках. В руке по-прежнему держал три или четыре фотографии.

— Ну, шагай! — крикнул я.

— Лучше здесь. — И весь как-то обмяк, за живот ухватился, вот-вот упадет. Я заметил: в синих глазах слезы совсем светлые.

И вдруг в озаренье как заору:

— Марш в кусты! Проваливай на все четыре стороны.

А сам давай палить в небо. Всю очередь выпустил. Вокруг белый сумрак, всюду белое крошево. Освободил я немца, взял грех на душу. Ведь он может поджечь дом, стрелять, война-то идет, голова Мики осталась в развилке сучьев, корил я себя.

Возвратился в штаб, отдал сапоги, китель и брюки. Доложил: задание выполнил.

А вышло-то — не выполнил. Что клюешь носом, Чеперко? Выпей ракии, для сердца пользительно…

Несколько лет назад собрался я в Вену. Посмотреть на императорскую столицу, откуда к нам когда-то все беды шли. Отец мой, дядья — все воевали с ней. Громадный город, голубой Дунай. Во время оккупации была радиостанция «Дунай»: «Achtung! Achtung!» [53] «Внимание! Внимание!» (нем.)

Поехал я туристом через «Путник», в группе семнадцать человек, ни одного знакомого. Все запаслись сливовицей, копченой колбасой, жареными цыплятами, гудят вагоны, словно ульи. А денежки жвачкой под сиденья лепят, каждый готовится гешефт сделать, я один чист, раньше времени стар, хочу просто Вену посмотреть.

Вена — огромный город, а страна крохотная, все равно что теленок с головой быка, сразу видно, что строили Вену не для своей земли, а для империи. Дунай же не голубой вовсе, а желтый.

Спутники мои рыскают по магазинам, по рынкам, пялятся на витрины, и я их на каком-то из переходов потерял. А там и не заметил, как заблудился.

Где вокзал, черт его побери! Поезд уходит в девять вечера. На войне я никогда не терял ориентировки, всегда что-нибудь запоминал — одинокое дерево, холм, какой-нибудь камень, знал, важно уцепиться за какую-то примету. А здесь все дома одинаковые, всюду лепка, сахарные фестончики. Глазею на вывески, до ночи далеко, авось набреду на вокзал. Успокаиваю себя, а все одно жуть берет — угодил-таки в мышеловку.

Знал бы немецкий, все было бы просто. Был бы мальчонкой, еще куда ни шло, а тут надо же — взрослый мужик, и заблудился.