Славко Яневский - Неразделимые

Но сегодня мы спешили навстречу неведомым событиям, которые, казалось, носились в воздухе, как злые духи.

Шла война.

Словенский Яворник и Корошка-Белу пригибала к земле мертвящая тишина оцепенения, будто они уже были растоптаны завоевателем.

На следующий день, во вторник, началась так называемая страстная неделя. Рано утром по бараку разнеслась новость, что мимо лавки Лоренца вместо немцев тянутся колонны итальянцев. Таких колонн еще не видывал свет!

Свет, не видывавший такого чуда, конечно, были мы, обитатели Яворника.

Поэтому мы помчались к главной транспортной артерии или государственной магистрали № 1, чтобы увидеть приближавшихся итальянцев.

Да, это были они. В шляпах с перьями, они вели за собой мулов, на которых были навьючены пулеметы.

Цок, цок, цок, — слышался ритм шагов.

Время от времени итальянский офицер отдавал команду на чужом, певучем языке.

Старый Менцингер, понимавший по-итальянски, переводил нам эти команды. Они гласили: «Не спи!», «Шагай!», «Выше голову!»

Шоссе позеленело, будто на асфальте выросла капуста.

— Смотри, смотри! — раздался вдруг в нашей толпе чей-то голос.

Перед нами разыгралась прямо-таки опереточная сцена, ее создал итальянский пехотинец, державшийся за хвост мула и спавший на ходу. Солдат, который вел мула под уздцы, со всей силы тащил его вперед, тот, что спал или только казался спящим, тянул его за хвост назад.

— Они же его разорвут! Несчастная скотина! — послышались голоса в наших рядах.

— Не разорвут, — возразил Менцингер, — мул животное выносливое.

Всем нам было, конечно, интересно, почему солдат уцепился за хвост мула.

— Устали они, — пояснил Менцингер, — ведь шагают из Рима, из Милана, из Турина, день и ночь шагают.

На самом деле колонна шла всего лишь из Ратече. Там они несколько недель стояли лагерем, собираясь с силами и выжидая, пока нарыв созреет, то есть наши пограничники уйдут «на линию фронта у Радовлицы». Которой вообще не было. Эта славная несокрушимая оборонительная линия вдавливалась все глубже и глубже в тело государства, пока вообще не растворилась в нем.

Иногда кто-нибудь из итальянских офицеров покидал ряды ползущего по дороге зеленого воинства и, подойдя к нам, зрителям, спрашивал:

— Dove sono i Serbi? [11] А где сербы? (ит.)

— In Serbia [12] В Сербии (ит.) . , — отвечал Менцингер.

— Bene, bene, grazie [13] Хорошо, хорошо, спасибо (ит.) . , — кивал офицер и возвращался на свое место.

А Менцингер объяснял нам, о чем он спрашивал.

Наши офицеры так и не вернулись из Засипа, где они учились пробивать танки штыками.

Не было слышно ни единого выстрела. Ни в Есеницах, ни в Яворнике.

С первого же взгляда на эти колонны я понял: наш богатырь Райко никогда не совладал бы со всем этим оружием. Один негромкий пистолетный выстрел, и сильнейшего человека во всем Яворнике не было бы в живых.

Моя вера в непобедимость Яворника была растоптана вмиг.

Вечером по нашим пыльным мостовым уже ходили итальянские патрули — по трое, четверо солдат, приветливых, разговорчивых. Йохану Финжгару они дали даже осмотреть одну из винтовок. В какой-то степени нас, обитателей барака, эти оккупанты даже обрадовали, прежде всего из-за Тэпли, в полной уверенности ожидавших прихода немецких частей и по этому случаю пировавших все последние дни. Как они сразу съежились, когда нас оккупировали итальянцы, какими стали смирными — прямо-таки распластались! Расчеты их не сбылись, списки людей, которые, по их мнению, подлежали высылке, потеряли теперь свое значение.

Фольксдойчи лишились дара речи. Ни одного из них не было видно.

Пасху мы праздновали, как и в прошлом году — были и пироги, и крашеные яйца, и ветчина с хреном. Пироги мы каждый год пекли у Леварихи, у которой в подвале была настоящая печь для выпечки хлеба. Хозяйка всегда охотно приходила на помощь двум яворницким пекарям, а в благодарность мы приносили ей буковые поленья да совали в руку какой-нибудь динар.

Я помогал Леварихе — подавал дрова, когда она топила печь, и она в награду дала мне крону, то есть четверть динара. Обычно у меня не было карманов или все равно они были дырявые. Боясь потерять монетку, я сунул ее в рот, там она переходила то из-за левой щеки к правой, то под язык, то к нёбу. Но вдруг, когда я весело скакал с ноги на ногу, кроны во рту не оказалось.

Сначала я в удивлении остановился, гадая, где она могла выпасть у меня изо рта, и думая о шоколадке, которую мог бы на нее купить.