Дарья Димке - Снегири [litres]

– Есть, – сказала бабушка. – Чай с мятой и медом. Ну, и немного поспать. Я – старая, и я врач, так что я точно знаю.

Она сделала мне чай и поставила очередной противень с булочками в духовку. Мелкий от «Крейсера „Авроры"» перешел к «Маме для мамонтенка». Я пила чай и смотрела на них. Теперь я знала, что у некоторых предметов есть вторая сторона и что я могу превращаться в чудовище, но не знала, что с этим делать.

Платье было белым, на нем был вышит лебедь, а пояс завязывался на спине бантом. Это было не просто платье, это было китайское платье – мечта всех девочек с пяти до десяти, а также их мам и бабушек. За платьем нужно было охотиться, его нужно было доставать, купить его было невозможно. Такое платье надевали только на праздники, и оно всегда было «на вырост» – подол подгибали в несколько раз, и каждый год очередную складку распускали. Это было не просто платье принцессы, это было платье Золушки. Наступал день, когда распускать было уже нечего, часы били двенадцать, платье становилось слишком коротко. Я стала Золушкой, когда мне исполнилось семь. И это была катастрофа. Окончательная и бесповоротная.

Вечером ко мне должны были прийти гости. В том числе мальчик, с которым я недавно познакомилась в шахматном кружке и который мне страшно нравился. Он плохо играл в шахматы, зато практически наизусть знал «Таинственный остров», умел делать химические опыты и подарил мне книжку Даррелла. Целый месяц я предвкушала, как открою ему дверь в этом платье. Но сегодня платья не стало.

В сущности, это было мое единственное платье. Весь прочий малочисленный гардероб у нас Мелким был общим, то есть состоял из брюк, рубашек и свитеров, причем все вещи были исключительно серые, синие и зеленые. Это были цвета, по поводу которых нам с Мелким удалось достигнуть консенсуса. Я любила красный, но Мелкий считал его девчачьим цветом. Он любил желтый, который никогда не нравился мне. Конечно, у меня была еще школьная форма, к которой я испытывала самые нежные чувства. Во-первых, она была только моя, во-вторых, мне нравился черный. Но не могла же я, в самом деле, надеть школьную форму. Поэтому, когда бабушка зашла в нашу комнату, она застала меня, рыдающую над платьем, и Мелкого, который, не в силах меня утешить, нервно теребил кошку. Увидев бабушку, он выпустил несчастное животное и быстро сообщил: «Ей нравится Витька, а платье маленькое». Я была так расстроена, что слабая мысль дать ему подзатыльник, пришедшая мне в голову, не получила никакого практического воплощения. Бабушка не стала говорить глупостей о том, что главное в человеке – это богатый внутренний мир, и поэтому совершенно все равно, во что человек в день своего рождения, когда к нему придет мальчик, который ему очень нравится, будет одет. Она вздохнула, погладила меня по голове и сказала: «Перестань, я проколю тебе уши». От неожиданности я мгновенно перестала плакать, а Мелкий наступил на кота.

Я мечтала проколоть уши уже год, но родственники были непреклонны. Дедушка и бабушка считали, что я для этого слишком мала. Что касается тетушки, то она была не только химиком-ядерщиком, но и матерью-одиночкой и воспринимала всех моих друзей мужского пола с настороженностью. Когда она видела рядом со мной мальчика, на лбу у нее мгновенно появлялась морщинка. Видимо, перед ее внутренним взором представала следующая картина: этот же мальчик, только на десять лет старше, хлопает дверью, оставляя меня с клинической депрессией и орущим младенцем на руках. Она считала, что для семи лет я слишком легкомысленна и слишком много общаюсь с представителями противоположного пола. Сережки, по ее твердому убеждению, могли только усугубить ситуацию.

– Прямо сейчас? – сглатывая последние слезы, спросила я.

– Да, – сказала бабушка, – пойдем на кухню.

Мелкий, который, с одной стороны, панически боялся любых уколов, а с другой, был раздираем любопытством, помедлив, все-таки пошел с нами. Дедушка, вернувшись домой вечером, только вздохнул, на что бабушка виновато заметила:

– Ну, она же все время бегает как мальчишка, а сережки – это… это так женственно!

Спустя десять лет Мелкий решил проколоть ухо. Единственное, что его останавливало, помимо неизменной неприязни к уколам, была возможная реакция бабушки с дедушкой. Мелкий не любил дискуссии. Он хотел просто проколоть ухо, и желательно так, чтобы этого маленького изменения никто не заметил. Однако именно это представлялось маловероятным. Как-то вечером, видимо окончательно решившись, он сказал мне: