Станислав Стратиев - Время собирать виноград

В душе Желязко жили разные люди с самыми разными страстями, и все они одновременно тащили его в разные стороны, спорили и ругались с ним, и, когда он думал, что уже вразумил, успокоил их, они вдруг снова срывались с места, исчезали, прятались от его взгляда, чтобы потом так же внезапно вернуться. Но эти горы им у него не отнять ничем: ни упреками, ни постоянными страхами прошлых и будущих прегрешений. И та плотина, которую он все это время ищет, выросла из бессонных его дней и ночей. Желязко возвращался в свой дом, где он оставил что-то очень важное; а может быть, Воевода не случайно выбрал для себя именно это место?

«Старче, — скажет он ему. — Хорошо ты живешь, сразу видно. Почему на твоих руках следы ожогов? Жжешь сухие ветки? Есть, значит, у тебя время расчищать лес, кормить рыб, ждать меня? И бродить по зеленым распадкам, высматривая следы свирепых кабанов?»

Потом Желязко увидел его растянувшимся на кровати в крохотной комнатке — лежит на спине, а Желязко не может отвести глаз от его потрескавшихся пяток. Огромных, черных, вдоль и поперек исходивших окрестные леса и горы. На генеральскую дачу Воевода являлся принаряженным, в городском костюме, в шляпе, но Желязко больше всего запомнились его огромные ботинки, на два-три размера больше, чем у него, — только в такие и можно было упрятать эти нецивилизованные пятки. О его прибытии он и узнавал прежде всего по стуку сброшенных еще в прихожей ботинок. Словно отец только для того и приходил из Зеленкова, чтобы это сделать. Желязко всегда встречал отца смущенной улыбкой, стараясь скрыть за ней возбуждение и неловкость. Говорить об этом он не мог, да и Воевода бы ему не позволил. Вообще в эти минуты он любил побыть один. Однажды Желязко в замочную скважину увидел: отец, с трудом переводя дух, вытянул ноги, посидел так, погладил каждую пятку и только потом опустил их в таз с водой. Желязко казалось, что Воевода никогда не уделял столько внимания своим пяткам, как во время наездов в городок Б. По этому же стуку сброшенных в прихожей ботинок Желязко узнал о его прибытии, как раз когда к ним собрались друзья — отпраздновать его свадьбу с Тиной. Кричали, спорили, шум стоял до небес. Великое было время, и, хоть осталась в живых лишь половина ремсистов, собиравшихся когда-то на генеральской даче, веселились и шумели они так, будто старались и за себя, и за тех, кто не дожил до победы. В почетный президиум, разумеется, были выбраны Сталин, Тито, Димитров. По этому поводу речь держал Стоян Чико, но с ним тут же ввязался в спор Наско Художник, которому так и не удалось попасть в академию. Стоян Чико не возражал — он по-своему видел светлые контуры «сияющего завтра». (В свое время Стоян был исключен с агрономического факультета, после победы продолжил учебу — в то время ему оставалось год или два до получения диплома). Получив известие о свадьбе, он бросил все и помчался в городок Б. Выслушав, что говорит Наско о «сияющем завтра», он вдруг заявил, что через какое-то время наймет его в качестве художника в свое хозяйство. Юный талант вскочил как ужаленный, обозвал Чико отступником и тираном (тогда все очень любили употреблять громкие слова). Вспыхнула ссора. Посыпались упреки в левом и правом уклонах, в контрреволюции. Страсти утихли, когда Наско заявил, что придет время, и он наймет Стояна Чико присматривать за его садом в качестве личного агронома. (И вполне мог бы это сделать — слава художника в последние годы вышла далеко за пределы Болгарии.) И как раз в самый разгар споров Желязко услышал, как скрипнула наружная дверь, а затем, словно бомбы, с грохотом полетели на пол тяжелые башмаки. Воевода и понятия не имел, что его сын именно в этот день собрался жениться. (Но кто в те времена знамен и революционных вихрей обращал внимание на столь «незначительные» будничные детали?) Стоян Чико бросился в прихожую — подготовить старика. За ним — Наско. Отвели гостя в ванную, дали ему новую бритву, мыло, полотенце, сами взбили пену и, когда тому, с намыленным лицом, некуда было податься, смиренно покаялись, что вот, мол, решили они устроить небольшое торжество по случаю свадьбы Тины и Желязко. Воевода чуть не порезался бритвой. Хорошенькое дело — даже отцу не сообщили! А если бы он в этот день вообще не явился в город? Воевода покорно стер с лица остатки пены и про себя решил, что непременно рассердится. «Мир, — сказал ему тогда Стоян Чико, — мир, дядюшка, сейчас разделился надвое, на социалистический лагерь и загнивающий капитализм. Необходимо потепление. Сейчас любить — это подвиг. А ты как думаешь?» — «Во имя мира и добра, — добавил Наско, — я этого парня когда-нибудь возьму к себе личным агрономом. Пусть превратит мой сад в райский!» И хохот и радостный рев молодых глоток. «А я возьму его художником в свое хозяйство, пусть украшает землю, помогает детей воспитывать!» И конечно, не так уж много времени прошло, пока у Воеводы отошли онемевшие от ботинок ступни и он благословил молодых. «Естественно, я за добро, за потепление. Примите и меня на вашу сторону — в лагерь социализма!» И опять крики «Ура!» и «Смерть врагам!». Раскрасневшаяся, со слезами на глазах, Тина целовала грубые руки Воеводы. И снова «Смерть фашизму!» и «Нынче вдвоем, через год — втроем!» ревела на все побережье молодежь, счастливая, что так легко завоевала Воеводу.