Люсинда Райли - Сестра ветра

– Иными словами, вы пускали все на самотек до тех пор, пока не узнали, что Том унаследовал ваш фамильный дом?

– Да. Хорст умер, когда Тому исполнилось восемь лет. А моя бабушка, которая была значительно моложе своего мужа, умерла, когда Тому было уже восемнадцать. Когда нотариус сообщил, что по завещанию Хорст оставил мне свою виолончель и небольшое финансовое пожертвование, а все остальное перешло к Тому, я понял, что с подобной несправедливостью надо что-то делать.

– А что вы почувствовали, когда узнали, что Том действительно приходится вам родным сыном?

– Я был сражен наповал. Именно так, наповал. – Феликс сделал очередной глоток виски. – Природа может время от времени выкидывать подобные фокусы, не так ли? – Феликс презрительно фыркнул. – Вот такой фокус она выкинула и со мной. Умом я понимал, что моя попытка опротестовать завещание лишь усилит ненависть Тома ко мне. Но уверен, вы поймете меня правильно. Ведь я был совершенно искренне убежден в том, что Том – это такой кукушонок, которого его мамаша подкинула в наше родовое гнездо.

– А вы обрадовались, когда узнали, что Том – ваш сын? – задала я следующий вопрос, вдруг почувствовав себя этаким психотерапевтом, анализирующим со своим пациентом сложную бытовую ситуацию. Наверняка Тому понравилась бы такая манера ведения беседы.

– Если честно, даже не помню, что я тогда почувствовал, – не стал кривить душой Феликс. – После того, как я получил на руки результаты теста ДНК, я крепко запил. Пил, не просыхая, несколько недель кряду. Само собой, Марта не преминула прислать мне ядовитое письмецо, в котором торжествовала свою победу, но я тут же швырнул его в огонь. – Феликс подавил тяжелый вздох. – Какая запутанная история получилась. Ужасно глупо все вышло.

Какое-то время мы оба сидели молча. Я сосредоточенно переваривала все, о чем рассказал мне Феликс. Какая жалость, думала я, знать, что жизнь этого человека растрачена впустую и прожита совсем не так, как должна была быть.

– Том говорил мне, что вы были очень талантливым пианистом и композитором, – обронила я наконец.

– Почему был? Хочу, чтобы вы знали, я и сегодня являюсь таковым! Талантливым пианистом и композитором. – Впервые за все время нашего разговора Феликс по-доброму улыбнулся.

– Тогда вам должно быть стыдно за то, что вы не распорядились своим талантом как следует.

– А откуда вам, мадемуазель, известно, как именно я распорядился своим талантом? Тот инструмент, который стоит в моей хижине, он ведь для меня все: источник моих мучений и терзаний, моя любовница, мой здоровый дух, обитающий в немощном теле. Да, наверное, я из-за своего постоянного пьянства человек ненадежный в том смысле, чтобы использовать меня в качестве профессионала, но для себя-то самого я могу продолжать играть. И играю постоянно, по сей день. А чем еще, по вашему мнению, я могу заниматься днями напролет в этом забытом богом и людьми сарае? Я играю. Играю для себя… Возможно, когда-нибудь я разрешу вам послушать, как я играю, – с усмешкой добавил Феликс.

– И Тому тоже?

– Сильно сомневаюсь, чтобы он изъявил такое желание. Впрочем, я его совсем не виню. Он в этой ситуации исключительно жертва, случайно попал, так сказать, под раздачу. С одной стороны – ожесточившаяся сердцем и душой, да еще и явно ненормальная мамаша, с другой – папаша, который никогда не признавал его своим ребенком. У Тома есть все основания презирать меня.

– Феликс, а почему бы вам не рассказать ему все, что вы только что рассказали мне?

– Как же вы не понимаете, Алли? Да стоит мне сказать лишь одно плохое слово в адрес его драгоценной матушки, и он тут же хлопнет дверью. И потом, с моей стороны это было бы верхом жестокости – разрушить веру Тома, с которой он вырос, в то, что Марта в нашей с ней ситуации невинная жертва. Зачем же я стану сбрасывать ее с пьедестала, особенно сейчас, когда ее уже нет в живых? Какой в этом смысл? Какой резон? – Феликс снова вздохнул. – Ну было и было. Было и прошло.

«Этот человек мне явно симпатичен», – подумала я. Он отнюдь не законченный эгоист. Во всяком случае, чувства и переживания его близких ему не безразличны. Хотя при этом он не сильно старался добиться расположения Тома.

– А сейчас я спрошу вас вот о чем. Зачем вы все это рассказали мне? Или хотите, чтобы я , в свою очередь, рассказала вашу историю Тому?

Какое-то время Феликс молча разглядывал меня, потом взял со стола стакан с виски и осушил его до дна.