Би Фэйюй - Китайский массаж

Борьба за общественные силы всегда страшное дело, поскольку в определённый момент общественность может превратиться в бомбу, и если она «бабахнет», то часть людей устоит, а часть попадает.

В этой ситуации сложнее всего рядовым сотрудникам. Ты должен встать в строй и решить, «с Ша» ты или «с Чжаном», третьего пути не дано. Выбирать, к кому примкнуть, самое трудное, ведь кто знает, какой из отрядов выживет? Разумеется, поражения не стоит так уж бояться — всегда можно уйти. Но какой слепой захочет по собственной воле уйти? Хлопотно. Стоит свернуть свой матрас валиком, похожим на кальмара, как под ногами внезапно появляется несметное количество дорог, которые тебе снова придётся пройти одну за другой.

В такой напряжённой атмосфере совершенно внезапно Чжан Игуан проникся к Сяо Ма. Только появлялась свободная минутка, как Чжан Игуан ощупью добирался до Сяо Ма и по-дружески обнимал его за шею. Сяо Ма понял превратно: раньше Сяо Ма не общался с Чжан Игуаном, а сейчас, когда надо быть начеку, чего это он подкатывает? Сяо Ма решил, что Чжан Игуана подослал кто-то из директоров, либо Ша, либо Чжан. Сяо Ма давно уже принял решение, что не станет присоединяться ни к одному из отрядов. Он не хотел быть ни на чьей стороне. Стоило Чжан Игуану приобнять его за шею, как Сяо Ма решительно вырывался. Ему не нравились руки Чжан Игуана, не нравился запах, исходивший от его подмышки, сильный и состоящий из множества компонентов.

«Куда же ты убегаешь-то? — думал Чжан Игуан. — У меня к тебе важный разговор, для твоего же блага!»

Для человека с приобретённой слепотой Чжан Игуан был не совсем обычным. Люди с приобретённой слепотой по большей части чрезвычайно нервные, а успокаиваются только тогда, когда впали в отчаяние, поэтому у окружающих создаётся впечатление, что они живут на пределе физических и духовных сил. А Чжан Игуан таким не был. Он выжил при взрыве газовой смеси. Тот взрыв унёс жизни ста тринадцати его друзей. Сто тринадцать человек штабелями заполнили целую комнату. А Чжан Игуан выжил. Он сотворил чудо. Разумеется, заплатить пришлось глазами. Однако выжившему Чжан Игуану не слишком-то мешали его «глаза» — чёрными глазами он пристально смотрел в собственную душу, которую переполняли безбрежная радость и, разумеется, такой же безбрежный ужас.

Ужас Чжан Игуана был запоздалым страхом. Запоздалые страхи всегда мучительны, куда мучительнее, чем потерять глаза. В этом смысле утрата зрения отодвинулась на второй план. Поскольку Чжан Игуан не видел теперь света, то ему долгое время казалось, что он под землёй, в шахте. Он крепко сжимал трость, а в минуты, когда ужас подступал, садился на табуретку и начинал тростью тыкать вверх. Этого хватало, чтобы понять, что над головой потолок, и это не шахта.

Ужас — это змея. Эта змея не кусает людей, а лишь обвивается вокруг. Она чуть что ползёт Чжан Игуану на грудь, обвивается вокруг его сердца, а потом сжимается. Больше всего Чжан Игуан боялся, когда змея сжималась — он тут же начинал задыхаться. Но сжиматься-то она сжималась, и ясно одно — сердце Чжан Игуана сокращалось тоже. В этом плане ужас хорош. Ох, как хорош! Раз уж выжить означает испытывать ужас, то и у ужаса непременно есть ощущение того, что ты жив. Парень, ты жив! Поблагодари богов, ты отвоевал себе жизнь, ты всех провёл.

Всегда, когда выгадаешь, есть повод радоваться, особенно если речь идёт о жизни. Он сейчас должен был быть мёртв, и вся его ответственность закончилась бы. Но его жена не стала вдовой, у его родителей по-прежнему есть сын, а у детей — отец. О чём это говорит? О том, что вся его семья очень и очень выгадала. Что значит «выживший»? По сути, ему необыкновенно повезло — этот мир с ним уже не связан, он «мертвец», он живой «труп», еле заметный парящий «призрак», отныне и впредь он может каждый день жить только для себя. Он свободен!

Чжан Игуан провёл дома полгода, а через полгода решил уехать. Дома что за свобода? Ни полноты тебе, ни радости. А ему как-никак всего тридцать пять. Если считать за продолжительность жизни семьдесят лет, то его жизнь только-только перевалила за середину, и впереди ещё тридцать пять прекрасных лет. Нельзя же тридцать пять прекрасных лет растратить дома! Он и так ради своей семьи сделал всё, что мог, даже компенсацию за утрату зрения отдал им. Но теперь, будучи живым «трупом», он не должен больше приносить ничего в жертву ради семьи. Он новорождённый и должен благоденствовать в этом тёмном мире.