Михай Фёльдеш - Приказ

Питался Марошффи тем, что ему приносили из дома матери, здесь были и горячее, и холодные закуски. Все это доставлялось в избытке, и притом самые лучшие куски. Анна Шнебель приносила ему и еду, и газеты, и сигареты, он ни в чем не испытывал недостатка, получал журналы и всякие пустяки, с помощью которых мог хоть как-то скрасить свой вынужденный досуг.

В это время вдова каждый день ходила к мессе, но не исповедовалась, потому что даже своего духовника она боялась посвятить в тайну. Каждый день с глуховатой Анной Шнебель она посылала сыну коротенькие записки следующего содержания:

«От Эрики по-прежнему ничего нет. Будь осторожен. Тебя могут выследить».

На Сударыню влияли не только предрассудки будайских патрициев, но и буржуазный реализм торговцев, унаследованный ею от другой ветви их семьи, одним из основных принципов которых был принцип: «Живи и давай жить другим». Но коль в этом принципе на первом месте стоит слово «живи», то, следовательно, в соответствии с этим лозунгом и необходимо действовать. Ясно, что тут и надо искать «модус вивенди». Так думала Сударыня, машинально повторяя любимое выражение своего покойного мужа. Однако она все-таки чувствовала себя униженной, и в первую очередь из-за того положения, в котором оказался ее сын.

Марошффи и самому было стыдно за то, что он скрывается в домике прачки, вынужден жить в какой-то хибаре ради того, чтобы спасти собственную шкуру. Стоят ли этого бесцельные, бегущие чередом дни? Бывали минуты, когда он мог пойти на крайнее решение этой дилеммы, но на самоубийство он все-таки не отважился из-за философского софизма: еще никто не опаздывал оказаться в потустороннем мире. Поэтому в итоге он счел лишним торопиться туда. К тому же его удерживала любовь к Эрике. Он не находил в себе сил отказаться от встречи, уже только в предвкушении которой таилась своя прелесть, поэзия.

Марошффи целую неделю жил у Анны Шнебель, и вот однажды днем, перед самым обедом, в дом явился подполковник Жрои Жолт Денешфаи, да еще в парадной форме. Тут же выяснилось, что старая прачка привела его вместе с собой с ведома и согласия матери.

Альби был ошеломлен, так как этот визит его бывшего товарища напомнил ему не об их общем прошлом, а прежде всего о неумолимости власти, о майоре Артуре Метзгере, в лучшем случае о посланце суда офицерской чести, который явился для того, чтобы привлечь Марошффи к ответственности.

В первые томительные мгновения этой встречи неприятные ощущения капитана усилились, когда он вспомнил о маленькой записной книжечке в расшитой золотыми нитками шелковой обложке и о последних записях Эрики. В эти мгновения записи вдруг как бы утратили свое первоначальное значение, стали почти непристойными. Охватившее Альбина тревожное чувство вызывало его беспокойство. Он не протянул руки Денешфаи, и поэтому атмосфера их встречи стала особенно напряженной. Когда они взглянули в глаза друг другу, то каждый из них заметил, насколько оба не хотели этой встречи.

Однако Денешфаи, этот заядлый картежник и кавалер, умеющий держаться в любой обстановке, продолжал непринужденно улыбаться, желая с видом победителя выйти даже из проигранной партии. Он, разумеется, ожидал более радушного приема, к столь явному пренебрежению не был готов, тем более что явился он сюда с ведома Сударыни. Однако в ответ на сухость Марошффи он напустил на себя показное спокойствие, что, однако, удалось ему далеко не в полной мере. Он был, как всегда, элегантен, весь надушен и пытался выглядеть высокомерным. Как истинный игрок, он и в жизни все время продолжал играть. За «искренней» улыбкой у него, разумеется, скрывалась жажда мести, реванша за то, что он попал в столь двусмысленное положение.

— Дружище, я пришел к тебе с разрешения твоей матушки! Ведь я могу помочь тебе. Мы все, твои многочисленные друзья и почитатели по генеральному штабу, считали тебя погибшим. Лично меня весть о твоей смерти страшно удручила, потому что именно в это время мне наконец-то удалось добиться разрешения на твое возвращение в Будапешт. Не скрою, что за это ты должен быть благодарен лично Лукачичу, а не кому-нибудь. А теперь представь себе продолжение этой истории: мы оплакивали тебя, закатили пышные поминки, а в это время какой-то рядовой полицейский, некто Янош Финзлейтер, пишет на тебя донос в районное отделение жандармерии. В доносе этот дурак, — продолжал Жолт, сделав небольшую паузу, — пытается убедить нас в том, что ты вовсе не погиб, а жив и скрываешься на квартире своей матери на проспекте Кристины. К счастью, шеф жандармов того района оказался настоящим джентльменом, он прекрасный парень, хорошо знает всю вашу семью и голову на плечах имеет. Он послал к вам самого глупого своего агента, получив от него самое «неутешительное» донесение, которое, естественно, тут же спрятал под сукно, а потом по телефону позвонил мне и спросил, что он должен в данном случае предпринимать. Я его, разумеется, заверил, что дальнейший ход этого дела он может предоставить мне, что я беру всю ответственность на себя. Этого негодяя Финзлейтера, этого глупого борова, я срочно отправил на фронт, чтобы он больше не болтал, и он уже отбыл туда с маршевой ротой. Однако я не переставал раздумывать над тем, что делать дальше. Вся эта история с тобой мне представлялась малоприятной. Поэтому в конце концов я все-таки решился зайти к твоей матушке и предложить ей свою помощь. Она тут же поняла, что во всем может довериться мне. Я же, естественно, никого больше в это дело посвящать на стал. Менее всего я хотел, чтобы о нем узнал Лукачич. Сейчас становится весьма сложно предсказать поведение барона: его очень беспокоит «политическое» брожение умов, появление огромного количества дезертиров не только среди солдат, но и среди офицеров. Уже отведав крови, он впал в раж и жаждет ее во все больших количествах. Теперь он считает вполне разумной единственную меру — «наказание как пример», — а это значит расстрелы, расстрелы и расстрелы. Он никому не делает поблажек, а тем более офицерам. Словом, не буду надоедать тебе лишними подробностями, — продолжал Денешфаи, все больше вживаясь в роль спасителя, — мне удалось достать для тебя необходимые документы. Итак, вот приказ и документы с твоим описанием. В итоге тебе всего-навсего надо заучить свое новое имя и отправиться в Игло. Это идея твоей матушки. Как хорошо, что ее младшая сестра вышла замуж за того бравого саксонца, который тем не менее достаточно либерален, для того чтобы не слишком уж придерживаться требований государственного этикета. Короче говоря, ты сможешь укрыться у него вплоть до заключения мира. А что будет потом — этого никто даже представить себе не может. Сейчас, — разглагольствовал Жолт, распаляясь все больше и больше, — воздух буквально насыщен самыми фантастическими предположениями, планами, прогнозами. Один чешский политик, некто профессор Ламмах, один из приближенных к престолу его величества, не устает пропагандировать ни больше и ни меньше как идею создания Соединенных Штатов Габсбургов. Он хочет разделить монархию на ряд государств, по числу наций, проживающих на территории империи. Но что бы там ни случилось, в сводах прежних законов образуются бреши, через которые тебе можно будет найти путь к спасению. Понятно? Итак, теперь ты отправляешься в Игло. Между прочим, если было бы возможно, я с радостью поехал бы вместе с тобой, потому что смею утверждать: нас ожидает страшное лето!