Михай Фёльдеш - Приказ

Лингауэр не хотел отказываться от своего первоначального решения, но потом все-таки выписал на большом рецептурном бланке какое-то жаропонижающее средство.

— Ну а теперь послушаем ваши новости, гер доктор, — попросила больная. — Вы ведь знакомы со всеми офицерами в городской комендатуре и даже в гарнизоне. А уж они-то любят почесать языки. Итак, рассказывайте же!

— Да ничего нового! — рассмеялся доктор. — Тиса и Векерле суетятся, среди солдат на фронте брожение. Здесь же, в городе, люди страдают от холода и голода, ходят оборванные. Ай-ай-ай, человеческие души гибнут, можно сказать, на каждом шагу. Хотите верьте, хотите нет, я вчера присутствовал на публичной казни в матросских казармах. Туда с ближайших к площади Сентлелек улиц сбежался народ: женщины, дети, старики; они смеялись, радовались, развлекались, — словом, это было отвратительное зрелище. Сегодня утром на улице Марвань я видел стоящих в очереди людей, похожих на призраков. А знаете ли вы, что, по имеющимся сведениям, в Будапеште сейчас скрывается до пятидесяти тысяч солдат-дезертиров? Министр внутренних дел Тоот объявил о введении в столице чрезвычайного положения, Лукачич расстреливает всех направо и налево, но тем не менее вооруженные банды налетчиков нападают на склады и пакгаузы и растаскивают все, что им под руку попадает. Дорогая Сударыня, сейчас наша страна погружена в печаль, свирепствуют венерические заболевания. Ничего иного, к сожалению, я не могу вам рассказать…

Сударыня недовольно перебила его:

— Перестаньте же вы, старый пессимист! Вы-то должны понимать, что просто в эти трудные времена некоторые люди склонны впадать в уныние, а самые мерзкие душонки способны и на подлость. Но скоро этих бандитов выловят, и порядок будет восстановлен.

Лингауэр посмотрел на часы: ему надо было торопиться. На прощание он сказал Сударыне:

— В вашей душе живет решительность генерала. Хотелось бы, чтобы вы оказались правы… чтобы все образовалось…

Не успел Лингауэр удалиться, как вдова хлопнула ладонью по одеялу. Гнев ее вырвался наружу:

— Экий старый болван! Я думаю, он только в могиле успокоится… — Тут она бросила взгляд в сторону Эрики и продолжала: — Дорогая, если мы и сегодня не получим письма от Альби, то я, право, не знаю, что нам делать. Надо что-то предпринимать! Не считаешь ли ты, что нам следует обратиться к кому-нибудь? Например, к Денешфаи?

Эрика ответила, что она уже сама намеревалась попросить об этом отца.

После этого разговора прошло несколько дней. В последний день марта отец Эрики, барон Гот, приехал после обеда навестить свою больную родственницу. К этому времени Сударыня уже начала вставать с постели, но пока из своей комнаты еще не выходила. Она коротала длинные скучные дни сидя в старинном кресле с высокой спинкой, которое стояло прямо под ее портретом, написанным маслом еще в годы молодости Сударыни. Портрет этот принадлежал кисти весьма модного в то время художника-портретиста Ласло Фюлепа. Он сумел показать холодную красоту молодой дамы, то есть создал весьма реалистическое полотно. Сударыне нравилась правдивость живописца, хотя теперь ее это не очень-то интересовало. Это великолепно написанное полотно она считала лишь непременной частью обстановки своей квартиры, и не больше. Она была чужда всяких сантиментов и пыталась любым способом избежать «дамских» настроений. Даже во время своей болезни она каждый день читала газеты, пыталась разобраться в важнейших политических проблемах, внимательно следила за положением на бирже, с большим интересом прочитывала все объявления всевозможных акционерных обществ и компаний Вены и много разговаривала по телефону. Все ее подруги занимались благотворительной деятельностью. Регина Баркоци и некоторые другие развлекали ее свежими сплетнями. Сударыня обожала слушать обо всех скандальных историях, особенно она упивалась похождениями Луизы Фрювирт.

Вдова некоего Ташши, урожденная Луиза Фрювирт, потерявшая мужа на фронте, в годы своей молодости флиртовала с Альби, всеми силами пытаясь вскружить ему голову. Сударыня тогда вступила с ней в решительное противоборство, потому что находила ее состояние явно недостаточным, а претензии слишком большими.

Своей невесткой Сударыня с большей радостью хотела бы видеть Мари Шлерн, о которой, кстати, не решались судачить даже самые завзятые сплетницы. О ней знали только то, что она вращается в обществе порядочных, достойных женщин и что она очень толково распорядилась доставшимся ей от отца наследством, а недавно купила еще один доходный дом в Вене. Мари в свои тридцать лет была совершенно независимой женщиной, жила она довольно разумно и умела не выставлять на всеобщее обсуждение свою личную жизнь. Правда, иногда, хотя и очень редко, в свет все-таки просачивались кое-какие сведения вполне невинного свойства, но, вероятно, лишь потому, что «людям надо иногда давать какую-либо пищу, иначе они начинают фантазировать, а это еще хуже».