Михай Фёльдеш - Приказ

Истоцки направился в центр города, на улицу Куриа, где он жил. Шум, доносившийся со стороны Пешта, был слышен даже тогда, когда он дошел до середины моста.

В ту ночь огромный, взбудораженный событиями город не спал. Не спали и в Буде, только там господа, закрывшись в своих особняках и квартирах, взволнованно обсуждали со своими близкими, что может ждать их завтра.

Марошффи медленно брел домой по проспекту Маргит. Перед собором он неожиданно встретился с Феньешем. Бывший правительственный советник читал только что вывешенное воззвание, которое начиналось словами:

«Ко всем гражданам!..»

Марошффи подошел к нему и за руку поздоровался. Лицо у Феньеша было печальное. Желтым от никотина пальцем он показал строчку воззвания, напечатанного жирными черными буквами:

«…Власть рабочих и беднейшего крестьянства».

Затем он ткнул пальцем в другую строчку:

«Принято решение о национализации крупных земельных имений, шахт, заводов, банков и транспорта…»

Феньеш несколько раз подчеркнул ногтем еще одно место:

«…Провозглашаем свое полное единство с правительством Советской России».

Прочитав эти слова, он уже не стал интересоваться тем, что было написано ниже. Взяв Марошффи под руку, он повел его в сторону площади Сена.

— Ну и как ты относишься ко всему этому? — спросил он Альби и, не дождавшись ответа, продолжал: — Если хорошо подумать, то я смело могу сказать, что, собственно, всю свою жизнь я боролся за правду… За право маленьких простых людей… — Он тяжело вздохнул: — Вот ты, Марошффи, можешь объяснить, почему я такой грустный? Что именно мне не нравится? Почему я не могу вместе с другими радоваться и восторгаться? Ведь восторгается не только пролетариат… — Он вдруг заговорил быстро-быстро: — Я несколько часов провел в многочисленном обществе за закрытыми дверями. Их всех можно охарактеризовать так: все они без исключения честные граждане, никто из них никогда не занимался нереальной политикой. Сейчас они все до одного покорились коммунистам. Они ругают Антанту, хвалят Ленина и говорят, что Клемансо вполне заслуживает хорошего урока. Свою буржуазную беспомощность они заменили на безудержную жажду мести, а сами тем временем впитывают в себя новые идеи. Один из тех, кто был в той компании, учитель истории, красивый молодой человек, сказал: «Бывает историческое привлечение к ответственности и бывает историческое правосудие. В тысяча пятьсот четырнадцатом году крестьяне, вставшие под знамя Дьердя Дожи, хотели земли, ради нее они и убивали своих феодалов. Шедший за Ракоци народ желал свободы. Венгерские якобинцы сражались за республику, но кончили на Кровавом поле. Поколение Кошута похоронило феодализм, оно стремилось к созданию промышленного государства. А в настоящее время народ выступает за свободу труда! И все, чего он не добился и не получил раньше, то есть земли, свободы, республики, сильной промышленности и свободного труда, — все это он получит сейчас! В том, разумеется, случае, если его снова не продадут! Я же, внимательно присмотревшись к людям, которых Запад, бросив, откинул от себя тем самым в объятия Востока, желаю только одного: чтобы они не разочаровались. Я же, к сожалению, остался буржуа, хотя мои родственники и прокляли меня за это.

Он глубоко вздохнул и продолжал:

— Думаю, я потому чувствую себя таким язычником, что мое время прошло: толпа больше уже не нуждается во мне, так как буржуазный либерализм умер вместе с Каройи, Ясаи, Гарами! — И тут же он напал на Марошффи: — Господин капитан, самая большая наша вина заключается в том, что мы не можем жить разумно, а та трагедия, которая обрушилась на нас, вызвана не чем-нибудь, а нашим собственным поведением. Мне сейчас, откровенно говоря, даже жить не хочется…

Марошффи стало жаль столь мрачно настроенного публициста, и, чтобы хоть немного отвлечь его, он попытался перевести разговор на другую тему.

— Я никак одного не могу понять, откуда у народа взялась такая активность и такое воодушевление? У коммунистов никогда ранее не было столько приверженцев, сколько их появилось в настоящее время!

— Еще в тысяча девятьсот третьем году, — сказал Феньеш, — в Париже я прочитал воспоминания одного русского революционера. Это были мемуары Кропоткина. Так вот, по его мнению, идеи можно лишь на время затоптать. В такие моменты на борьбу против реакции выступают всего лишь несколько сот человек, а представители власти рассматривают их как ограниченных фанатиков. А между тем время идет, и их идеи тайно, исподволь оказывают влияние на массы, медленно-медленно скапливаются силы, и идеи, которые до этого считались мертвыми, вдруг овладевают миллионами…