Анастасия Алейникова - Колебания

Подъехало, шурша снегом, такси.

Они тяжело прошли вперёд, держа Максима под руки с двух сторон.

— Вероятно, что метамодерн в принципе пришёл к нам чересчур рано. Он, как я сказал, совпал у нас с внедрением технологий и интернета. Всё это вместе, помноженное на особенности русской культуры, явило странный симбиоз, и мы к нему…

Максим оказался наконец на заднем сиденье такси. Роман, придержав на секунду дверцу за Женей, с облегчением севшей впереди, нагнулся и торопливо сказал, будто вдруг вспомнил о самом главном:

— Это мироощущение. Метамодерн… Это сомнение, но поиск, внимание, открытость. Это определенное чувство жизни…

Такси заскользило по заснеженным улицам, и Женя, мимо которой проносились разноцветные пятна вечерней уже Москвы, стала невольно думать обо всём, что услышала; слова Романа всё ещё звучали у неё в голове, удивительным образом гипнотиизруя, вытесяняя все прочие мысли; «„это мироощущение…“ Да, — думала Женя, — да, это определённое чувство… Нашего поколения… Да, это обо мне…»

Машина остановилась вдруг на светофоре, красные цифры вели обратный отсчёт от сотни; в окне перед взглядом Жени возникла совсем рядом с дорогой небольшая церковь в облаке густо падающего снега; рядом с ней какая-то девушка в красном платье и шубе нараспашку фотографировалась на фоне ярко освещённой автомобильной дороги; после нескольких кадров девушка сказала что-то другой девушке, которая фотографировала её, и, накинув светлый платок на голову, повернулась к ней и к дороге спиной и быстро зашагала к церкви, исчезнув в прямоугольнике света, вырвавшегося из открытой двери.

Максим на заднем сиденье издал неприличный звук. Женя прикрыла глаза, словно стремясь таким образом отстраниться от реальности, вторгающейся в её фантазии, и отыскать в себе силы справиться с некоей новой задачей, которую она теперь ощущала… Что-то как будто приоткрылось ей в прежде знакомом и наскучившем даже мире. Она одним глазком нерешительно заглянула в невиданные прежде, диковинные сферы, иные миры… Нет, в один, всего в один мир… Это всё — один мир, — о котором она ничего…! Проникать, — но ведь это трудно, ведь этого так много!.. — нет, проникать в причинно-следственные связи, наблюдать, не отстраняясь, и переосмысливать, постигать наблюдаемое вокруг… В бессилии Женя повернула голову набок, к окну, — и вновь началось движение, и вновь понеслись сковзь прикрытые веки пятна и отсветы фонарей.

Холодное утро застало Максима и Женю сидящими за столом на маленькой кухне его квартиры в совершенной тишине.

Они успели сказать уже столько, что теперь лишь устало молчали, безразлично глядя в окно.

Если необходимо передать содержание разговора, которым началось для них первое зимнее утро, то оно было следующим. В самом начале Максим ядовито поинтересовался, были ли причиной того, что Женя так долго спала, красочные сны о метамодерне. Женя, в первые минуты сдерживаясь, со всё более усиливающимся негодованием заговорила о том, что в обществе, когда трое встречаются, чтобы поговорить, принято именно говорить, а не хранить таинственное молчание в течение целого вечера. Максим, повысив голос, ответил, что он и сам не понимает, почему так удивлён, ведь и вовсе ничего удивительного нет в том, что все женщины, подлые и легкомысленные, ведут себя развязно и совершенно не стесняются этого. У Жени от этих слов, неожиданно для неё самой, выступили даже слёзы, но она, скрыв их, сказала, что с женщинами нужно уметь вести себя, отчего Максим совсем уже побагровел и замолчал. Следом за ним замолчала и Женя.

Множество мелких и колких реплик, никогда и никем, ни в одной ссоре не запоминаемых, но притом не исчезающих, а оставляющих след и осадок, также были брошены ими друг в друга.

Обыкновенные звуки быта, человеческого бытия, на которые повышенное внимание обращают режиссеры, писатели, сценаристы — тиканье часов, капанье воды из крана — равномерные, тихие звуки, почти что и не беспокоящие нас, если мы не печальны, — теперь действительно стали слышны для Максима и Жени и стали мучить их.

Наконец Женя поднялась, бледная, но словно уже совершенно спокойная. Она что-то обдумала и что-то решила, и теперь оставалось лишь произнести это вслух.

Она холодно взглянула на Максима, который, хотя и избегал смотреть на неё, всё же не мог скрыть тревожное, детское какое-то, пугливое ожидание её слов.