Анастасия Алейникова - Колебания

— Яна, — тихо позвала Лиза. — Яна, я так больше не могу.

Несмотря на тишину, последовавшую в ответ, она продолжила:

— Я могла сейчас быть в Венеции, ведь он звал меня, Яна… Но теперь я тут, в этом разваливающемся сарае, одна, и никого у меня нет, и ничего. И зачем, зачем я решила уйти? Боже, чудовищно глупый, нелепый выбор! Чувства! Как же поздно я всё поняла… Зачем, зачем я решила тогда думать о душе ? — Лиза засмеялась так горько, будто в самом деле готова была плакать. — Что у меня теперь? Что у меня будет дальше?..

Не открывая глаз и не поднимая головы, Яна неразборчиво проговорила:

— У тебя есть Лёша…

В этот момент раздался негромкий перестук — вроде как маленькие колокольчики зазвенели, или деревянные палочки стали ударяться друг о друга. Это был будильник.

— Нужно идти, — сказала Яна, вздрогнув и поднявшись с парты, — уже почти шесть. Ты точно не пойдёшь со мной?

— Нет, зачем мне этот Облепин? — без всякого презрения, лишь с искренним недоумением и так, будто вопрос Яны забавлял её, спросила Лиза.

— Разве совсем неинтересно?.. — с не меньшим недоумением, только более серьёзно, произнесла Яна.

— Нет, — с готовностью ответила Лиза, весело и всё так же искренне.

Яна не стала спорить. Каждая фраза была известна ей так хорошо, будто она сама каждую из них сочинила. Яна возразила бы, мол, ведь он современный писатель, человек известный да к тому же неглупый; так почему не посмотреть на него и не послушать для того хотя бы, чтобы собственное мнение о нем иметь. А Лиза ответила бы — мол, все они выступать любят, громко высказываться и шутить, попросту тешат своё самолюбие; стоит ли на это смотреть? И Яна почувствовала бы вдруг правду в этих словах, и ей стало бы как-то досадно и неприятно, и самой бы не захотелось идти.

В тишине, редкой и непривычной для них, девушки ждали лифт; в тишине они опускались бесшумно и мягко на первый этаж в этом лифте. В тишине вышли из него и подошли к полувинтовой лестнице в середине этажа. Каждая — в гипнозе собственных мыслей о ближайшем и отдалённом будущем. Каждая — на своей невидимой тропинке; и даже Лиза молчала. Но и молчали они по-разному. Тишина Яны была тишиной глубокого озера, затерянного в лесной чаще, тишиной далёкого космоса с шариками диковинных планет, всё летящими по своим орбитам. Эта тишина действительно была тихой; одновременно — и спокойной, как будто всеобъемлющей, и — тяжёлой, трудной, способной отпугнуть окружающих. Так молчат старики.

Редкая тишина же Лизы походила, если можно с чем-нибудь сравнивать тишину, на полдень в весеннем лесу; всё было полно звуков самых разнообразных, живых и ясных; это была тишина жизни, сильной и радостной; беззвучно текли соки внутри ветвей и стеблей, с едва слышным шелестом перелетали птицы, но стоило прислушаться — хрустнет веточка то там, то здесь, упадёт на сырую землю маленький камушек, раздадутся птичьи голоса, зажужжит проснувшаяся муха. В этой тишине глубины казалось меньше, она вся была сосредоточена на единичных действиях в настоящем, точно как для пчёлки наступает новый день, полный забот, и её деятельность, важная и по-своему непростая, разворачивается не в будущем и не в прошлом, о которых пчёлка не имеет представления, а только в каждой секунде настоящего.

Яна уходила в неизмеримо далёкие глубины не то собственной души, не то души мира, куда не было пути всем и каждому; Лиза оставалась на поверхности, не проникая в суть явлений — но она создавала их, наполняла жизнь тем, о чём впоследствии Яна смогла бы написать и в значение чего впоследствии могла бы вникнуть.

Так они, разъединённые невидимой стеной, но и соединённые мостиком, остановились у лестницы, и Яна первой нарушила тишину:

— Вам с Лерой хорошего вечера…

— Спасибо, я же полгода не видела её… Тебе — хорошей лекции…

— До понедельника, я думаю…

Здесь тропинки разбегались в разные стороны.

***

Поточная, большая лекционная аудитория, в которую вошла Яна, была уже переполнена. Люди толпились у входа, плотным кольцом обступали длинный стол, протискивались в ниши и уголки, садились на лестницу, ведущую к верхним рядам. Большие окна в противоположном конце, за которыми всё уже казалось облитым синими чернилами, были наглухо заперты, и стояла духота. Яне с порога аудитории за спинами студентов и преподавателей почти ничего не было видно. Всё прибывающие слушатели напирали на неё сзади. Дышать становилось нечем.