Анастасия Алейникова - Колебания

Блинников закончил диктовать классификацию иранских языков и отпустил студентов, домашнее задание которым задал ещё в середине занятия.

Аудитория опустела.

В общем шуме и гомоне в коридоре можно было разобрать отдельные фразы, перебиваемые смехом:

— А если он на экзамене попросит рассказать эту классификацию: «Ишкашимский, хорезмийский, рушанский» — ты представляешь? Это кто придумал вообще!..

— Знаешь, а мне было даже интересно… Но ведь он всё равно поставит «три» — в лучшем случае.

Блинников не слышал этого; он и так знал, как относятся к нему студенты на протяжении многих лет. Ничего хорошего они не ждут, — «и правильно, — думал Блинников, стоя у большого ничем не занавешенного окна и смотря на непрекращающийся дождь и темно-зеленый намокший лес. — Это Университет, а не клуб по интересам». В их возрасте он не был таким, его всегда, всегда всё интересовало: книги, научные статьи, учебники иностранных языков… А они — они каждую секунду наготове, чтобы засмеяться, если только представится возможность. Их лица — они не выражают ничего, они такие пустые, даже потерянные, будто никто из них и не знает, как и для чего он оказался на этом факультете.

Блинников вздохнул. Закончилась четвёртая пара. Он мог ехать домой — но вместо этого в каком-то совершенном бессилии Блинников отошёл от окна и сел за парту. Вспышка — и вспомнилось его студенчество, юность, учёба в Университете. Возникла вдруг в воздухе незваная, забытая гостья — Аня, одна из одногруппниц, и она, улыбнувшись, попросила у него тетрадку с конспектами. Блинников отмахнулся, как от насекомого, помотал головой, прогоняя бессмысленное видение. Тут же проявились в воздухе очертания того, что секундой позже оказалось квартирой Блинникова. Он удивился вдруг тихому, пустому сумраку в ней, будто видел впервые. Он вновь покачал головой, подумал о лекции, которую должен был читать на следующий день — для тех, кто не выпускает из рук телефоны. Он вдруг почувствовал, как что-то переполняет его, — любовь, смешанная с беспредельной, неизмеримой тоской — это чувство, уже столь знакомое ему, вдруг полностью захватило Блинникова. Как, как же донести всю его любовь, всю эту силу, все эти бесчисленные, удивительные, ни с чем не сравнимые открытия, которых был уже целый рой, которые кружились перед его мысленным взором — всё то, занесенное им в клетчатые тетради, выделенное ручкой другого цвета, напечатанное на компьютере. Он бессилен перед мыслями, перед цепочками ассоциаций, возникающих у него в мозгу, перед картинами, которые он видит и в которые складывается всё, что он узнал в течение жизни. Как же, как донести это до других, до молодых, до пустых и беззаботных голов, ведь это же возможно! Ведь кому-то удавалось! Но почему, почему всякий раз его охватывает такая бесконтрольная всепоглощающая злоба по отношению к ним, почему даже здороваться с ними трудно? Эти презрение, ненависть — как же собрать всю свою любовь к предмету, чтобы она их затмила собой, чтобы увлекла, чтобы не оставила ни сомнению, ни разочарованию, ни отчаянию, ни презрению места?.. Нет, для него невозможно это… И всё навсегда останется внутри, вся любовь и всё восхищение, а снаружи они вновь и вновь будут оборачиваться злостью, снисхождением и обидой… Что ж, пусть будет так — и нет здесь трагедии. Что ж с того, если он поздно понял, что не был рождён для этого — что он не хочет и не может объяснять свою любовь другим и доносить до них смысл и свет, потому что окутавшая их тьма кажется ему бесконечной и обезоруживает. Что ж, если он не воин, если он может лишь в одиночестве, как жадный пират, рассматривать таинственный блеск своих сокровищ и лишь изредка, нехотя давать остальным взглянуть на них из-за его плеча… Пусть и будет так.

Блинников встал, взял портфель и вышел из аудитории.

Макин прервал зазвучавшие после завершения лекции глупые аплодисменты и зашагал к выходу. У самой двери он столкнулся с одной особенно спешившей студенткой.

— Извините, прошу прощения, я случайно… — повторяла она. При столкновении у неё из рук выпало несколько листков. Макин машинально посмотрел на пол, на них; девушка в ужасе взглянула туда же, заранее зная, что там.

На одном крупно и ярко был нарисован овощ — большой конусовидный хрен с зелёными листиками, с глазами, носом и ртом, в очках и с книгой под мышкой, и надпись сверху: «Хренцен».

Секунду девушка в оцепенении смотрела туда же, куда и Макин, а затем, опомнившись, бросилась собирать выпавшие листки и выбежала из аудитории, не оглядываясь.